Татьяна Гончарова – Гнилые сны окраин (страница 3)
Вторая ночь. Три семнадцать.
– Олег, открой дверь…
Он замер. В прихожей скрипнула вешалка – будто кто-то снял пальто. Из репродуктора закапала чёрная жижа. На полу она сложилась в буквы: УЖЕ.
Третья ночь. Голос прошептал:
– Лёгонький, я в коридоре…
Так называла его только бабушка.
На следующую ночь Олег не спал. Ждал. В три семнадцать репродуктор щёлкнул.
– Я вошёл.
Из всех углов поползли чёрные нити. Они сплелись в человеческую тень у его кровати.
Наутро жильцы читали объявление: «Сдаётся комната. Тихие соседи. 3-й этаж».
Часы на тумбочке показывали новое время – 3:18.
Колыбель
Анна не спала уже тридцать седьмую ночь подряд. Окно её однушки в новой высотке выходило на пустырь, где среди обречённых на снос пятиэтажек маячил один уцелевший подъезд.
В первую ночь она заметила свет в квартире на втором этаже. Во вторую разглядела колыбель. К третьей ночи поняла: люлька качается сама.
Дверь в подъезд оказалась незапертой. Анна поднялась по лестнице, где краска свисала клочьями, а под ногами хрустели осколки лампочек.
Квартира номер тринадцать встретила её распахнутой дверью.
В пустой комнате с ободранными стенами стояла та самая колыбель – белая, с выцветшими звёздочками. Она качалась. Ровно. Метрономично.
Анна подошла ближе. В люльке лежал свёрток. Крошечные пальчики сжимали клочок бумаги: «Спасибо, что нашла. Теперь твоя очередь качать».
Василию дали квартиру в этой высотке на окраине после выпуска из детского дома. Ему почему-то не спалось, и он смотрел в окно.
На подоконнике его кухни кто-то оставил детскую пустышку.
А в доме напротив горит свет.
И качается колыбель.
Очки
Утренний парк встретил Максима запахом мокрой листвы. Он свернул с привычной беговой тропинки, чтобы перевести дух, и увидел его – парня, качающегося на верёвке под старой яблоней.
Мертвец улыбался. Широко. Неестественно. А под ногами, в росе, сверкали солнечные очки в золотой оправе.
Полиция приехала через двадцать минут. Максим зачем-то положил очки в карман – они были холодными, как лёд, даже сквозь ткань спортивных штанов.
Первые дни – ничего. Потом начались видения. В метро через затемнённые линзы он увидел нечто. Бизнесмен в костюме вёл за руку тень – не свою, а чужую, измождённую, с вывернутыми суставами. Тень скулила, но мужчина тащил её упрямо, как собаку на поводке.
Старушка у окна кормила с ложечки невидимого ребёнка – её собственная тень обнимала пустоту, а изо рта старухи капала чёрная слюна.
Ночью он проснулся от звука ножниц. У кровати стояла ОНА – отцепившаяся тень, худая, как голодный пёс. Его собственная тень металась по стене, словно пойманная бабочка.
– Не бойся, – прошептала чужая тень, – скоро ты будешь свободна.
Ножницы щёлкнули в сантиметре от его силуэта.
Сегодня Максим стоит под той же яблоней.
Верёвка уже накинута.
Внизу лежат очки – линзы обращены вверх, будто наблюдают.
Он понимает теперь: люди – всего лишь кожаные костюмы. Настоящие хозяева – это тени, голодные, вечно недовольные. А смерть – единственный способ не стать чьим-то проводником в реальность.
Последнее, что он видит – как к очкам тянется рука нового любопытного бегуна.
Ночной эфир
Три часа ночи. Пустая студия «Рассвет FM» тонула в синеве экранов. Роман, техник ночной смены, с хрустом разминал шею – скука смертная. На паузе между песнями он резко наклонился к микрофону:
– Эксклюзивный прогноз! Завтра в четырнадцать тридцать пять зелёная «Лада» на Ленина-Гагарина собьёт голубя. Особые приметы: водитель в розовых тапках с Чебурашкой и… – он фыркнул: – …в трусах с сердечками!
Отключил передатчик, расхохотался.
Наутро город лихорадило – видео с перекрёстка совпало до секунды. Даже сердечки на белье мелькнули в кадре.
Через неделю его шутки потемнели: «Сегодня в булочной на Советской упадёт полка с вареньем. Разобьётся семь банок – три вишнёвых, две малиновые, одна…»
Вечером в чате радио появились фото – осколки и разноцветное месиво.
Потом он начал просыпаться у микрофона.
На столе – листок с детским почерком: «Василий К., дом 17. Увидит покойную жену в 3:14».
Наутро в эфир позвонил сам Василий – голос срывался: «Как вы узнали про Надю? Она… она же год как…»
Студия стала жить своей жизнью.
Последняя запись началась без него.На стекле – отпечатки маленьких ладоней. В архивах – записи с голосом Романа, которых он не делал. Микрофон включился сам: «Анна Морозова, квартира тридцать четыре… – детский шёпот звенел в динамиках – …посмотри в окно. Ты видишь её? Колыбель качается…»
Роман обернулся. Тень метнулась за стойкой.
Утром нашли только запись. Сначала его шёпот: «Я не… это не я…»
Тишина.
Потом – смех: «Следующая! Ольга В., дом девять. Она уже смотрит…»
На столе пустышка блестела от слюны.
Крест Бригит
Арина вернулась из Ирландии за день до Имболка – древнего праздника очищения. В сумке среди сувениров лежал тростниковый крест, странно тёплый на ощупь.
– Сплети крест Бригит в канун Имболка, – шептал ей седой ирландец у каменного круга, – принеси чистую жертву. И богиня пошлёт тебе достойного мужа.
Первые дни в общаге она посмеивалась над этими словами, пока в ночь Имболка не нашла на своей подушке три серебристых волоса – ни она, ни её соседка Лена седыми не были.
Белого котёнка Арина принесла в комнату под курткой. Голубые глаза смотрели на неё доверчиво, когда она запирала дверь ванной. Тростниковый крест в её руках неожиданно заострился, будто его держали над точильным камнем.
– Прости, – прошептала она, перерезая горло.
Кровь стекала в бабушкину чашку, оставляя на белом фарфоре узоры, похожие на свадебное кружево.
На следующее утро в заводской столовой к ней подсел новый фельдшер медпункта.
– Вчера только устроился, – улыбнулся он, поправляя белый халат.
Когда он наклонился поднять упавшую ложку, Арина увидела: под воротником темнели грубые швы, будто голову пришили к телу. Она вскочила, опрокинув стул.
Лена вернулась из деревни весёлая, с сумками, полными гостинцев.
– Арин, попробуй мамины пироги! – закричала она, врываясь в комнату.