Татьяна Гаврилина – Мама. 110 лет со дня рождения (страница 2)
Он сообразил:
– Прибежал!
Все дружно смеялись.
Алик умер рано, отказали почки: он попал в авто аварию за окружной дорогой Москвы и долго пролежал на мёрзлой земле, возник нефрит, развилась острая почечная недостаточность. Уже никого нет в живых, ни Арусяк и её детей, ни Терезы, ни Эдика.
– Таня, возьми меня к себе, ты моя любимая племянница, я тебе всё отпишу, – кричала тётя Арфеня в трубку.
Она находилась в своей квартире в Кисловодске одна после перелома шейки бедра, Эдик нанял ухаживать за ней сиделку.
– Тётя Арфеня, куда я вас возьму, у меня дома лежит мама после инфаркта…
– Вот и хорошо, мы будем вместе, и Маруся будет лежать и радоваться.
Эдик объяснил мне, что тётя Арфеня отказывалась много раз от его предложения переехать жить к нему в Москву. Тётя Арфеня и мама умерли в один год с разницей в несколько месяцев, сначала тётя Арфеня, затем мама.
Часть 2. Отец
Врачи назначили мне пить противный рыбий жир, но я отказывалась, воротила нос. Отец нарезал лук, смешал с томатной пастой, полил рыбьим жиром – и стал с аппетитом есть. Да с таким аппетитом, приговаривая и причмокивая:
– Очень вкусно, ах как вкусно! – что и мне тоже захотелось.
Я и не заметила, как выпила столовую ложку рыбьего жира.
У отца было две сестры – Варвара и Наташа – и младший брат Павел. Варвара «скупердяйка», мама её не любила, Наташа – очень милая и приятная, у них появилась взаимная симпатия.
Из дневника, июль 1971 года:
«С утра лил дождь. Дверь на улицу открыта, я сидела в комнате. Послышался шум проезжающей машины. Вдруг что-то зашуршало за дверью комнаты – так обычно моя подружка Алка возится с дверной ручкой. Посидев немного в ожидании, что Алка позовёт, и, не дождавшись, я встала, подошла к двери, открыла её и столкнулась с большим животом крупного человека. Взглянула на его лицо и опешила – лицо было очень похоже на папино.
– Здравствуй, ты Таня? Не узнаёшь меня? – немного с расстановкой с добродушной улыбкой спросил толстяк.
– Здравствуйте, – всё ещё ничего не понимая, ответила я.
– Я дядя Паша, – сказал он и покряхтел от удовольствия, – твоего папы брат. Мы заехали за тобой на море, поедешь с нами? Ты не знаешь, куда поставить машину? В начале переулка показалась мама. Она шла торопливо, тревожно вглядываясь в наши лица. Тут к нам вышла соседка тётя Шура – моя крёстная и стала восторгаться тем, как же они очень похожи с братом, и что она подумала, что это Николай приехал. Подошла мама, она очень побледнела и всё никак не могла прийти в себя. Наконец, она очнулась, поздоровалась с дядей Пашей, засуетилась, подбежала к машине, в которой сидела жена дяди Паши и его внучка. Они вышли из машины, расцеловались. К этому времени перестал идти дождь. Все зашли в дом. Тётя Дора, так звали жену дяди Паши, стала объяснять наши родственные связи. Мама вышла на улицу помочь дяде Паше припарковать машину. Тётя Дора быстренько сообщила мне, зачем они приехали и осведомилась с улыбкой:
– Ну как, ты поедешь с нами?
– Не знаю, как мама…
Это была маленькая женщина, очень похожая на утку: крошечные чёрные глазки, курносый нос, дудочкой сложенные губы, пухлые руки, – всё это вместе выглядело так смешно, что я заулыбалась, да и говорила она как-то потешно растягивая слова. Второй час дня. Мама пришла в этот день рано, её отпустили с работы. Оказывается, она сдала кровь в донорском кабинете, об этом я узнала позже и поругала маму. Они сели на диван и разговаривали о папе. Мама категорически отказалась отпускать меня к нему. Я была на кухне, готовила салат. Ну и наплакалась я от этого лука! Как назло, он был очень жестоким. Я подошла к маме, и она сказала ещё купить вино. Вот и готов обед. Разместились за кухонным столом. Было не очень весело, да и с чего веселиться? Я наблюдала за Маринкой, внучкой дяди Паши, мне она приходилась двоюродной племянницей. До чего невоспитанный ребёнок: ест руками, лезет в общую тарелку. Потом она «разошлась» и стала выдавать такие «гастроли», что у меня глаза на лоб полезли. Вдруг раздался сильный стук в дверь.
– Скрынник!
Все вздрогнули, затем послышался смех. Двери распахнулись, на пороге стояла Алка с Наташкой. Ну и Алка, вот начудила! Они позвали меня в кино «Чёрный тюльпан», как будто знали, что мне так надоело сидеть со всеми. Дома на кухне в раковине лежала гора грязных тарелок. Мама с дядей Пашей ушли в автомагазин. Тётя Дора сообщила мне, что они завтра уезжают и спросила:
– Ты хочешь с нами на море?
– Я хочу, но видите, мама не отпускает…
– Ничего, мы уговорим.
Я не знала, чем их занять и принесла альбом с фотографиями. Наконец пришла мама с дядей Пашей. Мы с мамой стали мыть посуду.
– Зря ты меня не отпускаешь, – стала я её уговаривать, – разве плохо, если я поеду на море?
В общем, мама согласилась меня отпустить. На следующее утро я пошла в институт получить стипендию, но её мне не дали. Придя домой, я показала дяде Паше несколько номеров нашей студенческой газеты, затем мы с Маринкой пошли гулять в парк, катались на каруселях-самолётах, ели мороженое. Меня раздирали два чувства. Конечно, очень заманчиво отдохнуть на море, но с другой стороны у отца жена, и я нашла выход. Я еду к отцу. Его я уважаю, а какого-нибудь другого человека он меня уважать не заставит, и я этого придерживалась всю поездку. На следующее утро в 5 часов я села в машину дяди Паши – «Победу», – и мы поехали на море, в Красную Поляну, к отцу в его новую семью. По дороге я упросила дядю Пашу, и мы остановились в поле, я одна села за руль машины и поехала, пересчитала все кочки. Тётя Дора была в «шоке», хваталась руками за голову. А дядя Паша бежал рядом с машиной и кричал:
– Давай! Жми на педаль! Молодец!»
Несколько лет спустя дядя Паша умер во время своей утренней пробежки, случился сердечный приступ.
Крестьянская семья моего дедушки по отцу крепко стояла на ногах, работали все. Как-то отец в 1917 году (ему было 6 лет!) один повёз чем-то нагруженный воз. Отвалилось колесо, телега завалилась на бок. Отец самостоятельно починил телегу и благополучно вернулся домой. Моего дедушку Евстафия «раскулачили», всю семью выслали в Узбекистан, а отца успели предупредить (он ехал на телеге домой), и он сбежал. Учился отец хорошо и поступил в Бауманское инженерное училище, сейчас называется Московский Государственный Технический Университет им. Н.Э. Баумана. Он жил в общежитии, о своём происхождении не распространялся. Времена голодные. Кричит студент в общежитии:
– У кого есть хлеб, дам сало!
– У меня! – кто-то отвечает.
Студент берет хлеб и говорит:
– Сало завтра отдам.
Вот так весело жили – кто кого перехитрит. Во время ВОВ отец чинил подбитые танки, получил два ордена Красной Звезды… Лежат они в окружении, ждут подкрепления, есть хочется, а в 10 метрах – убитая лошадь. Съели её за три дня.
– Конина немного отдает мылом, – рассказывал отец, – суп есть невозможно, мыльный раствор.
Отец любил инженерное дело: всю жизнь был изобретателем-рационализатором. У него столько патентов! Мой внук Ярославка в пятилетнем возрасте на вопрос, кем станешь, когда вырастешь, отвечал:
– Кем, кем? Изобретателем!
– А что будешь изобретать?
– Что, что? Что в голову войдёт, то и буду изобретать!
В «лихие 90-е», будучи на пенсии, отец перестал изобретать, занялся «бизнесом»: выращивал цветы и продавал тюльпаны, мимозу, а, заодно, и сало…
Часть 3. Север
Родители решили отправиться на Север заработать деньги. На Севере холодно, голодно. Мама солила капусту бочками, мы с отцом сажали картошку. Моя мама, маленькая хрупкая женщина, завела кур и свинюшку Борьку. Мы жили в посёлке Озёрном в маленьком домике, выкрашенном белой известью. У дома находилась пристройка с курятником и загоном. Мама настолько чистоплотная, что не пахло ни курами, ни навозом. Мама тщательно мыла Борьку, вытирала его бока. Когда он набрал вес, его пустили в расход. Мама плакала и не ела свиное мясо.
– Я разделила шоколадные конфеты поровну! Таня, не смей просить конфеты у сестры, – строго произнесла мама.
Не прошло и пяти минут, как я буквально проглотила свои конфеты и стала призывно смотреть на сестру. Тем временем, Лена успела съесть только одну конфету. Оставшиеся – тайком отдала мне.
– Утром съешь мою кашу, – сказала Лена.
Я тоже не любила кашу, но кивнула, согласилась «спасти» свою сестру. Нам было 5 и 7 лет.
Первое время, когда папа с мамой жили на Севере, они каждый год приезжали в отпуск в Орджоникидзе, устраивали пикники со своими приятелями. На одном из таких пикников я потерялась. Я помню, что иду по лесу, никого вокруг нет, я задумалась, засмотрелась и упала в овраг. Сижу в овраге и думаю:
– Что же мне делать? – и вдруг слышу:
– Таня, Таня!
– Я здесь! – закричала я.
Меня нашли. В моём альбоме есть фотография одного такого пикника, где мама стоит под деревом со мной на руках, а рядом – подвыпивший папа. Потом они поумнели и перестали устраивать пикники, стали копить деньги. Наступили Хрущёвские времена.
В семье моей подружки Любы Титовой вырезали весь скот, который «привёл к дефициту хлеба» – так как в правительстве решили, что скотину кормят хлебом, и издали соответствующее распоряжение. Очевидно, это не помогло: мы с мамой постоянно стояли на морозе в очередях за хлебом. Молоко привозили замороженное в виде огромных цилиндров, по форме бидонов или вёдер, мама откалывала ножом куски и топила в кастрюле на печке. Мои родители вместо зарплаты получали облигации. Как-то наварили варенье из шиповника. Когда чистили шиповник, мелкие «волосатые» косточки попадали под одежду – всё тело потом ужасно чесалось. Отец сказал, что шиповник – это северный виноград, но варенье получилось невкусным, и больше мы его не варили. Собирали бруснику специальными ковшиками-гребнями, засыпали её в ящики, выставляли на мороз и ели всю зиму ягоды. Летом лакомились голубикой, морошкой. Наш вкуснейший деликатес – пирожное: большой кусок белого хлеба, намазанный сливочным маслом, сверху посыпан сахаром.