Татьяна Гаврилина – Мама. 110 лет со дня рождения (страница 1)
Татьяна Гаврилина
Мама. 110 лет со дня рождения
Пролог
Из моего дневника, февраль 1970 года:
«Ну вот я и приехала из Москвы. Сегодня утром в 6 часов вышла из поезда вместе с девочкой, её тоже зовут Таня. Её должны были встретить, но опоздали, и мы решили немного постоять на перроне вдвоём. И тут подходит мама, я даже не поверила своим глазам. Мы расцеловались, я страшно по ней соскучилась. Как бы и где бы ни было хорошо, всё же с мамой лучше…»
Созвонились с сыном:
– Денис, сегодня бабушке 109 лет, а в следующем году круглая дата – 110 лет. Хочу написать и издать книгу. Поможешь?
Часть 1. Воспоминание о маме
Моя мама – удивительная женщина: всё, что она делала, было на все 100% правильно. Она готовила настоящее топленое масло «Гхи» из сливочного масла и только его использовала при приготовлении еды. Она топила свиное сало и только на нём, а не на подсолнечном масле, жарила картошку. Она приучала нас к усидчивости. С самого начала учёбы в первом классе отсчитывала 10 спичек и заставляла любой текст, даже в три слова, читать 10 раз. Делая что-то по хозяйству она никогда не стояла над душой, но при этом всегда замечала мои попытки тайком передвинуть спичку в кучку прочитанных. Какое-то время мы жили на Севере и однажды в нашу семью на несколько дней определили пожить девочку-двоечницу четырёхклассницу (что-то случилось с её матерью-алкоголичкой: посадили на трое суток или что-то ещё?). Мама усадила Катю за стол с десятью спичками. После еле-еле прочитанного по слогам все 10 раз текста, она не смогла даже его пересказать. На следующий день Катя бежит к нам домой, размахивает портфелем и кричит:
– У меня четвёрка-а-а-а!
Это была первая четвёрка в её жизни.
Иногда мама так проверяла нас:
– Открой пошире глаза, я узнаю, говоришь ли ты правду.
Я изо всех сил таращилась и старалась скрыть свою фантазию, а мама, улыбаясь и хитро прищуриваясь сообщала:
– Вот-вот, вижу, что ты говоришь неправду!
– Как? Я же широко открыла глаза! Как мама увидела, что я говорю неправду? – сокрушалась я.
В детстве мне мама часто повторяла:
– Лень впереди тебя родилась, – когда мне чего-то не хотелось делать.
– Давайте, побегайте! Почему вы всё время тихо сидите и играете? Мне сказали, что дети должны бегать!
Мы с сестрой три раза обежали вокруг стола, подбежали к маме и спрашиваем:
– Еще бегать?
Мама махнула рукой, поняв, что нам не интересно бегать.
Мама лежала на диване, я примостилась рядышком и подумала:
– Как я буду жить, если мамы не станет? – и спросила:
– Мама, когда ты умрёшь?
Мама рассердилась на меня и не разговаривала какое-то время. У неё была привычка не разговаривать, если ей что-то не нравилось. Это происходило неоднократно.
Моя прабабушка была княжной. Мой дедушка Джан Оганесов с бабушкой Сирануш жили в Западной Армении, и, когда в 1914 году случилась турецкая резня, из Трапезунда (сейчас называется Трабзон) на пароме бежали в Советский Союз. Так они оказались в Баку, где в 1915 году родилась моя мама. Оттуда семья перебралась в Кисловодск. Их было три миниатюрных сестры: хромоножка Арусяк, красавица Арфеня и самая маленькая – моя мама, прекрасная Мария. Куда только ни возил мой дедушка старшую дочку, но так она и осталась хромать. К Арфене сватался очень симпатичный парень, в которого влюбилась и Арусяк. Арусяк выкрала семейные драгоценности, отдала жениху сестры и таким образом «соблазнила» его. Они поженились. Дедушка простил Арусяк, а, может, и вовсе не сердился. Он был очень богат: ему, на правах долгосрочной аренды у государства, принадлежали Нарзанные ванны в Кисловодске (которые он модернизировал, чем привлёк в город больше отдыхающих), несколько ресторанов (славившихся отличной кухней) и гостиница «Парк» на Пятачке. Он любил весело проводить время с молоденькими красавицами, гулял на широкую ногу: бывало, с грохотом проезжал на фаэтоне по мощёным улицам, а люди вслед цокали языками, кивая головами в его сторону:
– Джан гуляет!
После 1917 года его репрессировали, всё отобрали, семью выселили в лачугу с земляным полом. Когда его забирали, он крикнул бабушке:
– Сирануш, позаботься о нашем дереве (во дворе)!
Бабушка перекопала всю землю вокруг дерева, но ничего не нашла. Через какое-то время на этом месте при рытье котлована для здания под санаторий обнаружили клад, на него и построили санаторий «Москва» в Кисловодске. Без дедушки семье жилось плохо, голодно. Работали все, и моя мама тоже: убирала у соседей квартиры, мыла бутылки в нарезанной галерее. Бутылки, порой, разбивались и мамины руки были все в порезах. Честность у мамы в крови. Её как-то проверили: положили под кровать деньги. Мама мыла пол, обнаружив деньги, не присвоила их тайком, а отдала хозяевам. Дедушка вернулся из ссылки больным и бессильным, женился второй раз на польке, прожил совсем недолго. Я интересовалась у мамы:
– От чего умер дедушка?
Она отвечала:
– Он стал портным. Шил штаны, положил ткань на колени, иголка вошла в тело и попала в сердце…
Странная история.
У моей бабушки были синие-синие маленькие ясные глазки. Глубокие морщины на мягких щёчках. В свои 74 года с горбиком на спине она выглядела на все 90 лет. От неё пахло парным молоком. Этот запах я всегда чувствовала, когда целовала и обнимала её. Бабушка до последних дней жизни работала: ходила по соседям, мыла полы; стирала, сушила и пушила баранью шерсть для армянских одеял. По-русски произносила только одно слово:
– Елена! Елена! – так звали мою среднюю сестру.
Она её нянчила, когда та была крошечной.
Нас тоже было три сестры: старшая Белла – сестра по маме, средняя Лена и я, Татьяна. Был ещё брат, тоже по маме – Эдик, они с Беллой одногодки. Он умер, когда маму с двумя детьми перевозили по Ладожскому озеру из блокадного Ленинграда и «выбросили» в озеро, так говорила мама.
Как-то в Кисловодск «на воды» приехал молодой главный инженер одной из судостроительных верфей Ленинграда по фамилии Крутиков, увидел мою ладненькую маму и… влюбился. Они виделись каждый день, гуляли по городу, а в день отъезда он предложил маме посмотреть на поезд. Вошли они в вагон, сели.., а поезд и поехал. Вот так он увёз мою маму в Ленинград. Жили они на Невском проспекте (дом 10? 12? 14?), в огромной квартире, с помощницей по хозяйству.
– Роды тяжёлые, Белла и Эдик родились крупными, я вся порвалась, – рассказывала мама.
Крутикова репрессировали. Во время блокады Ленинграда во дворах сваливали кучи мусора вперемешку с трупами. От отчаяния мама не раз ложилась на одну из них, но, почувствовав, что ещё есть силы жить, вставала и уходила. Мама не любила вспоминать блокаду, очень тяжело, так и не смогла вернуться после войны жить в Ленинград. Когда переправлялись через Ладогу, Белла потерялась, но потом нашлась. Путь они держали обратно в Кисловодск.
В Кисловодске мама с Беллой жили в маленьком домике с земляным полом, очень тяжело жили, мама не выдержала и написала письмо Сталину. Через несколько дней в дом зашёл мужчина в длинном кожаном пальто:
– Вы такие-то? Собирайтесь!
Он перевёз маму с Беллой в прекрасную квартиру. Мама всю жизнь по-настоящему любила и верила в силу Сталина. О Крутикове не было никаких известий. После войны мама работала сестрой-хозяйкой в санатории. В Кисловодск на отдых приехал мой будущий отец Николай Евстафьевич Скрынник – молодой инженер, служивший во время ВОВ в танковых войсках. Он влюбился в мою маму, женится на ней, удочерил Беллу. Подходящей работы для отца по специальности не нашлось, и семья переехала в Орджоникидзе – столицу Северной Осетии (ныне Владикавказ).
Когда мы с мамой ходили на базар за продуктами, она общалась с грузинами на грузинском языке. Я поинтересовалась, откуда она знает грузинский, и мама рассказала: оказалось, совсем недолго она была второй раз замужем (до моего папы) за грузином-мегрелом по фамилии на букву «Ц» (точнее не могу вспомнить), похоже на Циклаури. Жили они на какой-то горе, он заставлял маму таскать на спине бочки с водой на вершину, и она сбежала от него. В Орджоникидзе родилась моя сестра Лена.
В Орджоникидзе родилась моя сестра Лена. У Арусяк трое детей: Георгий, Роза и Сергей. Я видела Арусяк один раз в жизни в престарелом возрасте, когда мы с мамой пошли к ней в гости. Невысокого роста полная седая Арусяк о чём-то поговорила с мамой по-армянски у калитки её дома, и мы ушли. Мама почему-то очень жалела Сергея. Роза однажды зашла ко мне в гости, когда я жила в Москве на Садово-Каретной улице, и мы немного погуляли по улице Чехова (сейчас Малая Дмитровка). У Арфени выразительные серо-голубые глаза с каёмочкой – бабушкины глаза. Она к 60 годам располнела, тёмно-коричневые волнистые волосы коротко стригла, носила на пробор. Её младший сын Эдик, ровесник Беллы, военный, окончил военно-воздушную Инженерную Академию имени профессора Н.Е. Жуковского и преподавал в ней. Старшая дочь Тереза окончила медицинский институт и работала заведующей отделением санатория в Кисловодске. Их сын Алик, Аликжан, так звала его тётя Арфеня, а он называл её мамой, – она его вырастила и очень баловала, младше меня на один год, окончил Ростовский государственный медицинский университет. Мы часто приезжали летом в гости к тёте Арфене, а когда я училась на третьем курсе медицинского университета, Тереза договорилась и меня устроили в Кисловодскую городскую больницу проходить летом сестринскую практику. Когда собирались вместе, мама рассказывала, что когда Эдик был маленький, он стащил у неё гуся, которого она собиралась запечь, и когда его спросили, где гусь, он ответил: «Убежал». – А откуда взялся гусь у Арфени?