Татьяна Филатова – Следы на снегу (страница 3)

- Или не смогу… - пробурчала себе под нос Маша. Он лишь ухмыльнулся в ответ.

- Я буду навещать тебя почти каждый день, - сказал он. – В те дни, когда я буду вынужден пропускать визит, у тебя будет дополнительная порция воды и провизии. Не переживай.

- Ты убил их, ведь так? – приоткрыв глаза, спросила девушка.

- Они мне не родные, - после недолгой паузы ответил незнакомец. – Самозванки. Ты моя сестра. Больше никто.

Маша с большим усилием выдавила из себя ироничный смешок, замахала головой, из-за чего та закружилась еще больше.

- Я не твоя сестра, - сказала она.

- Машуль, - он снова подошел к ней вплотную, снова коснулся ее щеки, - пойми, - прошептал он ей на ухо, - в твоих интересах, чтобы я так думал.

Поцеловав ее в щеку, незнакомец вышел из дома. Она слышала, как скрипнули ржавые петли входной двери, слышала отдаляющиеся шаги за окном. Застекленное грязными стеклами окно было забито досками снаружи, однако сквозь щелки совсем немного попадал солнечный свет. Чуть дальше было еще одно грязное окно, и оно забито не было: через него света в эту большую комнату попадало намного больше, благодаря чему в помещении и было светло. В помещении… Но в каком? Что это за место? Где оно находится? Маша верила этому ненормальному, верила той части его рассказа, где он говорил о «других», говорил о невозможности сбежать и о том, что в округе нет ни единой живой души, что могла бы прийти на помощь.

Она посмотрела на свои руки и на цепи, что от них тянулись: на каждом запястье был тяжелый железный наручник, от которого шла одна общая длинная цепь, проходившая через широкое кольцо, прикрепленное к стене у самой кровати. Длина этой цепи, а также той, какая крепилась к левой лодыжке, позволяли, как и говорил тот псих, пересесть с кровати на ведро, которое Маша уже достала из-под кровати. Но не более. Возможности отойти даже на полметра у девушки не было.

Далее она изучила кровать, к ножкам которой были приварены металлические толстые пластины, прикрепленные к деревянному полу анкерами. Можно попробовать раскачать… Хотя, подумала Маша, он наверняка и это предусмотрел. На старой кровати со ржавыми спинками и ржавой сеткой лежал вполне современный матрас, однако новым он определенно не был. «Другие», по всей вероятности, лежали на нем и до Маши. «Другие Маши», мысленно поправила она сама себя, понимая всю абсурдность и в то же время всю жестокую реальность ситуации, в какой оказалась.

Комната… Маша была права в своих догадках: она находилась в старом заброшенном доме, вероятно, служившем некогда чьей-то дачей или же жилищем деревенских стариков, чьей деревни, как и их самих, давно уже нет в этом мире.

А дом есть, и он чудом сохранился. Время его, разумеется, не пощадило: облезлые полы, оборванные, давно выцветшие обои, какие никто не клеит уже лет пятьдесят, провисший от сырости потолок, из которого так же, как и кое-где из стен, торчали доски, и на котором расползалось огромное грязное, сырое пятно. Подоконников у окон не было, а сами окошки были очень маленькими. Дверь была относительно новой: нет, она не выглядела современной, но и совсем на ветхую не походила. Тем более замок: Маша видела замочную скважину, и та была однозначно установлена недавно.

Под кроватью Мария нашла все, о чем тот ненормальный ей говорил, а справа от кровати на полу стояла пластиковая литровая бутылка с водой и металлический контейнер, открыв который, Маша обнаружила в нем два бутерброда: белый хлеб, вареная колбаса и сыр. Почему еда хранилась именно в металлическом контейнере, девушка поняла уже спустя несколько минут, когда увидела в комнате первую мышь.

Место было заброшенным. Здесь явно давно никто не жил в том понимании жизни, какое приходит на ум обычным людям. А вот сколько девушек здесь были запертыми, встретив, вероятно, в этих стенах смерть… Маша даже не хотела об этом думать.

Она привыкла мыслить аналитически. Холодный ум – то, что помогало ей в работе, и то, что мешало завести отношения. Первое, что она стала анализировать, это свои последние часы на свободе: после работы она поехала в дом матери, которой не стало немногим меньше года назад. Маша дважды в неделю заезжала туда, чтобы полить цветы, планируя в скором будущем продать дом вместе с ними – в собственном доме у Маши не было ни одного комнатного растения, как не было их и в ее комнате в доме матери, когда она здесь жила. Каждый раз, как бы она ни спешила, она садилась в кресло, где всегда сидела ее мама, с грустью проводила рукой по протертому подлокотнику и даже позволяла себе скупую слезу. Рыдать Мария себе практически никогда не разрешала, ссылаясь на безупречный, хотя и совсем неброский макияж. На самом же деле девушка с детства привыкла прятать свои настоящие эмоции, порой даже замещая их искусственными, лишь бы не выдать окружающему миру истинную глубину своих чувств – как теплых, так и совершенно ледяных.

И все же ностальгия и грусть в доме матери брали верх над годами тренированным самоконтролем: Маша просто знала, что ее никто не видит.

Итак. Она полила цветы, сходила в туалет, смыла воду, вымыла руки, перекрыла счетчик, опустила тумблер в распределительном щитке: одни и те же действия она повторяла вот уже восемь месяцев дважды в неделю. Окна были зашторены, шкафы пусты, мягкая мебель, кроме потертого старого кресла, – накрыта простынями. Все, как всегда. Маша вышла из дома, прошла по двору к калитке, вышла за ворота, закрыла их на замок. Машина стояла снаружи – во двор заезжать нужды не было. Она села в машину, завела ее и…

Больше она ничего не помнила. Выходит, тот, кто ее похитил, находился в машине. Значит, он следил за ней раньше. Ну, разумеется, следил, ведь она неслучайная жертва. Ее имя Мария, ей тридцать лет, и у нее рыжие волосы – этот идиот искал именно ее. А еще всех тех несчастных, кто был до нее и кто, как и сама Маша, увы, идеально подходил под это описание.

Ладно. С этим потом. Как он попал в машину? Когда? На улице, где находится дом матери, могут быть камеры. Вероятно, похититель это предусмотрел, значит, он должен был пробраться в машину раньше и остаться незамеченным. Но она бы поняла, что он там. Или нет? Выходит, когда Маша завела машину, незнакомец каким-то образом лишил ее сознания, и, судя по тому, что он говорил ей о психотропных препаратах, он, вероятнее всего, всадил в нее лошадиную дозу транквилизатора. Маша в этом совершенно не разбиралась, а вот ее «новый друг», по всей видимости, разбирался хорошо, что значительно сужало его поиск и поиск его принадлежности в социуме.

И снова мысли пошли не в ту сторону: ей не нужно было сейчас его искать, не нужно было узнавать, как он оказался в ее машине, и кто он вообще такой. Он и так практически все сказал сам: он брат некой Маши, связь с которой утратил в детстве. А еще он сказал, что его старшей сестре при их расставании было двенадцать лет, выходит, он не видел ее восемнадцать лет. Сам он был еще меньше: он упомянул, что был на семь лет младше сестры, а, значит, ему было пять. Так что же должно было произойти с пятилетним ребенком такого, чтобы он не просто запомнил это на всю жизнь, а, став взрослым, решил отыскать свою сестру, и, наконец, найдя ее, запереть в старой хибаре и пичкать не пойми чем?

Маша снова осмотрелась: голова кружилась, но это, к счастью, больше влияло на зрение, чем на способность мыслить. Она попыталась поерзать на кровати, но та, ожидаемо, не двигалась. За дальним, грязным окном неумолимо темнело, а Маше совершенно не хотелось оставаться здесь одной в темноте. Но тогда она еще не знала, что была там не одна…

Понимая, что вот-вот наступит ночь, она достала приготовленные ей бутерброды и под урчание желудка охотно их съела, заметив все же некий посторонний привкус. Почуяв запах еды, активизировались мыши: Маша слышала, как они шуршат под полом, слышала скрежет их зубов, слышала писк и топот маленьких лапок. Но с каждой секундой все эти отвратительные звуки становились все тише и тише – она засыпала, понимая, что этот сон отличается от нормального, обычного сна от усталости. Ей бы не хотелось сейчас спать, ей нужно думать, нужно искать выход. Но руки снова стали чугунными, веки налились свинцом, а голова превратилась уже не в полый шар, а в неподъемное ядро из пушки, которое, казалось, вот-вот взорвется.

- Спи… - прозвучал чей-то незнакомый женский голос. – Засыпай, дурочка. Попалась, да? Как мышка в мышеловку…

- Кто здесь? – сонным голосом пробормотала Маша. Ее глаза были уже немного прикрыты, а она отчаянно пыталась разглядеть ту, что с ней говорила. – Кто ты?

- Другая, - насмешливо проговорил голос. – Другая…

Маша уснула, хотя вернее будет сказать – отключилась, потому что то, с какой скоростью ее сознание провалилось в забытие, обычным процессом засыпания назвать нельзя было. И вот она уже стоит в своей комнате и смотрит на себя в зеркало: ей снова двенадцать, на ней красивое белое платье, которое купила ей мама. Мама стоит рядом и любуется своей принцессой, а Маша, как всегда, проявляет минимум эмоций.

- Спасибо, - сдержанно сказала она маме и насилу улыбнулась.

- Тебе не нравится? – удивилась мама.

- Нравится, очень нравится, - ответила Маша. – Но он все равно меня переоденет.