Татьяна Донченко – Мой бывший - будущий сват (страница 3)

Она резанула меня не по слуху. Она резанула по самому больному, по старой, плохо зажившей ране, которая никогда по-настоящему не закрывалась.

В памяти, против воли, всплыл другой мужчина, не мальчик, с такими же, наверное, холодными, оценивающими глазами.

Другой обладатель этой фамилии, от которого когда-то сбежала я сама, с одним рюкзаком и дикой болью в сердце.

И теперь эта фамилия, как проклятие, вернулась в мою жизнь.

Через мою дочь.

Если это тот самый Каримов, о котором я думаю, то…

Ему лучше бежать из города.

Потому что я твердо намерена привлечь всех виновных к ответственности!

3

Все во мне закипело. Не просто гнев. Холодная, ясная, свинцовая ярость. Не на нее. Никогда на нее. На него. На этого Амира. На его отца. На весь их устроенный, благополучный мир, который позволял своим сыновьям играть в жизни чужих дочерей.

Я посмотрела на Тасю. Она выдохлась, слезы потекли тише, но от этого было только страшнее. Она сидела, обхватив себя за плечи, маленькая, сломанная кукла, в которую вселился ужас взрослой жизни.

Разговаривать сейчас, выспрашивать детали, выяснять, что значит это дурацкое «ящер» – бесполезно. Она в полуобморочном состоянии. Она не способна сейчас ни на диалог, ни на решение.

Мне нужно было действовать. Не как подруга, не как психолог. Как мать. Как волчица. Как единственный человек, который сейчас встанет между ней и этим миром.

Я медленно поднялась. Ноги были ватными, но спина выпрямилась сама собой.

– Ладно, – сказала я, и мой голос прозвучал удивительно ровно, спокойно. Таким тоном я обычно говорила на работе, принимая самые тяжелые решения. – Ты останешься дома. Ложись, попробуй поспать. Выпей воды.

Она тупо посмотрела на меня, не понимая.

– А ты?..

– Я, – сказала я, уже доходя до прихожей и снимая с вешалки свое обычное, будничное пальто, – пойду разбираться.

Я не уточняла, куда и с кем. Она не спрашивала. В ее глазах мелькнуло что-то вроде облегчения.

Надевая пальто, я взглянула на свое отражение в зеркале в прихожей. Обычная женщина, слегка уставшая, с немодным беспорядочным пучком, в практичном пальто. Ничего особенного.

Ничего, что могло бы внушить страх такому «Каримову». Но в глазах – сталь материнской ярости и решимости.

Я вышла из квартиры, тихо прикрыв дверь. В ушах все еще звенела эта фамилия. Каримов. Ну что ж. Посмотрим, что скажет папа-владелец «Медиа-Авто», когда к нему в салон придет разбираться одна очень, очень рассерженная мать.

・・❤・・

Лифт в головном офисе «Медиа-Авто» был зеркальным со всех сторон. Я оказалась в центре собственного, слегка растерянного, отражения.

Пока кабина бесшумно несла меня на двадцатый этаж, я судорожно вытащила из сумочки помаду – какой-то дерзкий, почти неприличный, оттенок красного, купленный в порыве «всё изменить».

Накрасила губы, поджала их, посмотрела на себя критически. Со стороны женщина, делающая это в лифте, выглядит либо самоуверенной стервой, либо клоуном.

Я склонилась ко второму варианту, но, к своему удивлению, отражение отвечало: «Вроде неплохо. Даже сносно. Глаза выспавшиеся (спасибо трём каплям корвалола), новый жакет не жмёт в плечах. Держись, Наталья Леонидовна».

Двери разъехались, открыв пространство, от которого у меня на секунду перехватило дыхание. Не от роскоши – от её холодной, безупречной стерильности.

Громадный зал с панорамными окнами во всю стену, отливающий матовым блеском белый мрамор, приглушённый свет, исходящий непонятно откуда, и тишина, густая, как крем в пирожном за тысячу рублей.

Воздух пах деньгами. Не теми, что пахнут кофе и машинным маслом из моего автосервиса, а другими – вымороженными, цифровыми.

За массивным стойком ресепшн, похожим на арт-объект, сидела девушка. Не девушка – иллюстрация из глянца. Безупречный пучок, идеальный макияж, взгляд, который скользнул по мне, за секунду оценив стоимость всего моего обличья, включая ту самую помаду.

– Чем могу помочь? – голос был мелодичным, но без единой тёплой ноты.

Я подошла, стараясь не шуметь каблуками.

– Мне нужно срочно увидеть вашего директора. Это по личному вопросу.

Брови «иллюстрации» поползли вверх на миллиметр.

– У вас назначена встреча?

– Нет. Но это очень срочно. Скажите ему, что меня зовут Прохорова Наталья Леонидовна.

Девушка, не сводя с меня глаз, нажала на гарнитуре едва уловимую кнопку. Проговорила тихо, почти шёпотом. Промолчала, слушая ответ. Потом её взгляд стал… не то чтобы жалобным, но снисходительно-сочувствующим.

– К сожалению, он крайне занят. Собирается на срочные переговоры и, фактически, уже уезжает. Принять вас он не может. Вы можете оставить ваши контакты…

Это был момент, когда внутри всё сжалось в холодный ком. Но где-то там, в глубине, зашевелилась та самая самоирония – последний бастион отчаяния. «Ну конечно, Наташ, а ты чего хотела? Что он тут тебя с распростёртыми объятиями ждал?»

И вдруг, из какой-то потаённой кладовой памяти, выплыло имя. Девичье.

Я сделала шаг вперёд и сказала твёрже, чем чувствовала сама:

– Тогда передайте ему ещё раз. Скажите, что его хочет видеть Наталья Леонидовна Веремеева.

Эффект был мгновенным. Девушка на ресепшн моргнула. Она снова нажала кнопку и, отвернувшись, повторила в микрофон:

– Простите, здесь к вам Наталья Леонидовна Веремеева. Настаивает на встрече.

Пауза была короче. Девушка обернулась, и её лицо изменилось. Исчезла снисходительность, появилась вежливая, почти что живая, внимательность.

– Он примет вас. Пять минут. Его кабинет – вон та дверь в конце зала, справа. Пожалуйста.

Я кивнула, поблагодарила – голос не дрогнул, слава богу – и пошла по бесшумному ковровому покрытию, ощущая её взгляд на своей спине.

Вошла, закрыв за собой тяжелую дверь, нарочито уверенно подняв подбородок.

Внутри все кричало: «Я – мать. Единственное, что есть у моей дочери. Ее честь, ее будущее, ее разбитое доверие».

Я приготовилась к битве, вжала каблуки в идеальный ковер, собрала в кулак весь свой праведный гнев и… остолбенела.

За массивным столом из темного дерева сидел не абстрактный «директор Каримов». Сидел он.

Тот самый Каримов! Которого я не видела двадцать лет. Тот, чье имя я вычеркивала из памяти все эти годы.

Время над ним не просто не властно. Оно с ним заключило выгодный договор. Тогда, двадцать лет назад, он был красивым, дерзким, мальчишкой из бедной семьи.

Сейчас передо мной был мужчина, в котором материализовалась власть с подавляющей, почти физической силой.

Седые виски не старили, костюм был просто его второй кожей, подчеркивающей широкие плечи и подтянутую фигуру.

От него веяло не просто богатством – абсолютной, врожденной уверенностью в том, что мир лежит у его ног. И он этим миром разумно и твердо управляет.

Он смотрел на меня – не на дверь, а конкретно на меня – и в его карих глазах, которые я, казалось, навсегда стерла из памяти, промелькнуло узнавание.

Легкое удивление, секундная перезагрузка… и затем нежность. Теплая, глубокая, которая заставила мое сердце тогда трепетать как колибри.

Мой запал, вся моя праведная ярость, с которой я входила, чтобы громить и требовать, схлынули мгновенно и бесследно.

Будто кто-то выдернул пробку из надутой до предела шины. В горле пересохло.

Я стояла, чувствуя себя не защитницей дочери, а той самой Наташей, которая в дешевых джинсах и с книжкой стихов ждала его под старым тополем у общежития.

И он сказал. Тихо, без тени начальственной сухости или отстраненности. Голосом, в котором была странная смесь извинения, грусти и какой-то неизбывной теплоты, пробивающейся сквозь годы.

– Ну, здравствуй, Наташа.

4