Татьяна Донченко – Мой бывший - будущий сват (страница 2)

В ней – пластиковый, тонкий предмет.

Тест на беременность. С двумя яркими полосками.

2

Утро началось в тишине.

Готовила завтрак с маниакальной тщательностью, будто от равномерности прожарки омлета или симметрии бутерброда зависела судьба мира.

А может, так оно и было. Мой мир, вся моя вселенная, хрупкая и расколотая, сейчас спала за тонкой стенкой, и от этого утра, от этих первых слов зависело все.

Мое волнение было физическим. Оно щекотало под ложечкой, заставляло пальцы слегка дрожать.

Я ловила себя на том, что задерживаю дыхание, прислушиваясь к малейшему шороху из ее комнаты.

Сегодня я решила, что всему пришел конец: играм в молчанку, войнам взглядов через кухонный стол, упрекам. Сегодня мы будем говорить. Должны.

Я мысленно перебирала фразы, искала правильные слова, но все они казались картонными. Решила положиться на простое, на вечное: на запах кофе и теплого хлеба. На единственный язык, который между нами никогда не прерывался.

Тая вошла бесшумно.

Обернулась от плиты, и сердце совершило в груди медленное, тяжелое сальто.

– Доброе утро, – поприветствовала я.

Она уже сидела за столом, в своем привычном месте, сгорбленная, будто стараясь занять как можно меньше места. Растрепанная. В огромном, сползающим с одного плеча черном свитере, в каких она ходила дома.

Лицо было бледным, прозрачным, без привычного защитного слоя косметики, и заплаканным. Все в ней выдавало вчерашнюю бурю.

Но в этом была такая уязвимая, такая щемящая красота, что у меня перехватило дыхание.

Я никогда не говорила ей, какая она красивая. Мне казалось, она и так знает, видит это в зеркале, в восхищенных взглядах. Светлые, тонкие как шелк волосы, выбившиеся из небрежного пучка, обрамляли лицо с ангельскими, миловидными чертами.

Большие, невероятно голубые глаза. Она была похожа на того ангелочка, что сошел с церковной фрески, надел рваные джинсы, накрасил глаза черной подводкой и заявил, что ему на все наплевать.

В ее опущенных ресницах, в нервном движении пальцев, теребящих край свитера, я вдруг увидела ту самую маленькую Тасю, которая боялась грозы и забиралась ко мне под бок.

Мы молчали. Ее взгляд был прикован к трещинке на столешнице, будто в ней была заключена вся тайна мироздания. Я открыла рот, чтобы сказать что-то нейтральное, банальное, но в этот момент она принюхалась.

Ее лицо исказилось. Глаза широко раскрылись, в них мелькнул панический, животный ужас. Она поднесла ладонь ко рту.

Мгновение, еще одно – и она сорвалась с места, с грохотом задев стул. Ее босые пятки зашлепали по кафелю коридора, дверь в туалет захлопнулась. А через секунду донесся приглушенный, мучительный звук.

Я выключила газ под сковородой. Рука дрогнула. Все мои приготовленные речи, вся моя решимость, все планы на «важный разговор» растворились в этом простом, жестоком, физиологическом факте. Токсикоз.

– Ясно, – прошептала я в тишину опустевшей кухни.

Черт, не думала, что это будет так сложно.

Тая вернулась.

Этот простой факт отозвался во мне тихой, но мощной волной облегчения.

Она не убежала, не захлопнулась в своей комнате, не спряталась за броню из молчания и наушников.

Медленно, будто против своей воли, вышла из туалета, бледная, с мокрыми от умывания прядями волос на висках, и села за стол.

Значит, хотела поговорить. Значит, где-то в глубине, за всеми стенами, ей было так же страшно и одиноко, как и мне.

Я почувствовала не просто облегчение – я почувствовала свою нужность. Ту самую, первобытную, истинную. Не как собеседника, не как оппонента, а как мать.

Я молча налила ей стакан чистой, прохладной воды и поставила перед ней. Села напротив.

Стол между нами был и мостом, и баррикадой.

Посмотрела на ее руки, сжатые вокруг стакана – пальцы были длинные, тонкие, как у отца, но сейчас они выглядели такими беспомощными.

Я протянула свою руку и осторожно накрыла ею ее ладонь и спросила. Сразу в лоб, без предисловий:

– Кто отец?

Она дернулась, будто от удара током. Глаза, широкие, синие-синие, метнули испуганный, почти животный взгляд. В них читался чистый, неприкрытый ужас – от вопроса, от его прямоты, от того, что тайное стало явным.

На секунду она застыла, изучая мое лицо, ища в нем осуждение или гнев. А потом в ее взгляде что-то щелкнуло. Осознание или скорее спусковой крючок.

Испуг сменился холодной, резкой ясностью. Она поняла, что я видела ту маленькую пластиковую палочку, валявшуюся на ее простыне.

– Это первое, что ты хочешь знать? – ее голос был напитанным ядом давней обиды. – Ни «как ты себя чувствуешь», ни «какой срок», ни «что теперь делать?» Нет, конечно. Сразу – «кто отец».

Разговор с дочерью всегда был как хождение по минному полю. Ты мог задать самый безобидный, самый естественный вопрос, и получить поток выдержанного негатива.

Я знала это. Я ждала этого. И все равно внутренне содрогнулась.

– Прости, просто… ты, насколько я знаю, ни с кем не встречаешься и…

Она вытащила руку из-под моей, отпила глоток воды, поставила стакан со слишком громким стуком.

– Я не шл*ха, если ты об этом! – бросила она, и ее голос начал набирать силу, срываться на ту самую горькую, знакомую истерику.

– Я не об этом, – сразу уточнила я.

– Это все Каримов! Я думала, что нравлюсь ему, а он… просто козел! Сказал, что я сама виновата, что это моя проблема, а не его.

– Тасенька… – начала я, но она меня не слышала. Ее прорвало. Поток горьких слез хлынул из глаз.

Я подсела к ней ближе, осторожно и обняла. Чувствовала, как ее худенькое тело дрожит мелкой дрожью.

Инстинктивно, движением, отточенным годами, я начала легонько покачиваться, укачивая ее, как когда-то, много лет назад, укачивала свою малышку, прижимая к груди.

– Всё, доченька, всё, – шептала я в ее волосы, пахнущие дорогим шампунем. – Я с тобой. Мы вместе. Всё будет хорошо.

Но вместо того, чтобы расслабиться, раствориться в этом старом, как мир, ритме утешения, она вся напряглась.

– Мам, не качай, – выдавила она. – От этого… меня сейчас опять затошнит. Не тряси.

Я медленно разжала объятия, но не отодвинулась, оставила ладонь на ее спине.

– Милая, расскажи мне всё, – мягко сказала я. – Ну, помнишь, как ты всегда говорила: «Слушаем и не осуждаем». Я готова.

И тогда, глядя куда-то в стену слезящимися, невидящими глазами, она сказала.

– Это Каримов. Амир. С моего потока. Ну, тот, у которого отец – какой-то крутой, владелец «Медиа-Авто»…

«Медиа-Авто». Да, я слышала. Сеть автосалонов, с рекламой на всех билбордах. В одном из них я и сама была на выезде из города.

Пару лет назад там меняла масло в своей скромной иномарке, сидела в стерильном холле с кофе из автомата и наблюдала за менеджерами в идеальных костюмах, снующими между блестящими внедорожниками стоимостью с мою трехкомнатную квартиру.

Владелец. Крутой. Все складывалось в единую, неприглядную картину. Сынок папочки. Тот, кому всё позволено.

Тася что-то еще говорила, бормотала сквозь слезы, уткнувшись лицом в мое плечо.

Поток слов был сбивчивым, прерывистым. Что-то про то, что он… «тащер»? Или «ящер»?

Никогда не понимала этот молодежный сленг, эту тарабарщину, которая каждый год меняется, чтобы такие, как я, окончательно потеряли ключ к их вселенной.

Но все эти странные слова пролетели мимо, не задев сознания. Потому что в ушах гудело одно.

Фамилия Каримов.