Татьяна Донченко – Мой бывший - будущий сват (страница 4)

Марат

Голос Стеши, моей помощницы, обычно такой ровный и профессиональный, прозвучал из трубки с едва уловимой, тревожной ноткой:

– Марат Ахмедович, к вам… Веремеева Наталья Леонидовна. Настаивает.

Мир на секунду ушел в белый шум.

Веремеева.

Эту фамилию я никогда не забуду. Она отпечатана где-то глубже памяти, на уровне позвонков.

Неужели мне не послышалось? Наташа?

Это какая-то жестокая случайность? Моя птичка, нежная Наташа Веремеева – любовь, которую я замуровал в самом дальнем и прочном склепе своей души?

Двадцать лет прошло. Целая жизнь.

Эта фамилия прозвучала, как удар под дых, точный, безжалостный, сшибающий дыхание.

Я не помнил, что ответил Стеше. Кажется, кивнул, хотя она этого видеть не могла. Велел провести.

Рука сама потянулась поправить галстук, механический жест самоконтроля.

Сердце, привыкшее отмерять удары ровно и экономно, забилось с идиотской, юношеской частотой где-то в горле.

И тогда дверь открылась.

Она вошла. Не Наталья Леонидовна. Не дама с деловым визитом.

Вошла Наташа. Та самая. Бойкая, дерзкая, с тем самым вызовом в глазах цвета янтаря, которые когда-то сводили меня с ума.

Будто ничего не поменялось. Будто не прошло этих двадцати лет, не было ни моих побед, ни её тихой жизни где-то там, без меня.

Она, казалось бы, не изменилась. Двадцать лет лишь отточили ее черты, добавили несколько едва заметных морщинок у глаз – не от старости, а от смеха и, возможно, усталости.

Но взгляд… о, этот взгляд был всё тот же! Горячий, прямой, пышущий той самой внутренней огненной красотой, которую не спутаешь ни с чем.

Она не состарилась. Она вызрела. Стала только ярче, острее, собраннее.

Наташа остановилась напротив моего стола, не опуская глаз. В её позе читалась и готовность к бою, и какая-то невероятная, знакомая до боли, уязвимость.

Мой шок начал превращаться в миллион вопросов. Зачем? Почему сейчас? Что случилось? Но все они разбились о простой, невероятный, я бы даже сказал, немыслимый факт её присутствия.

– Ну, здравствуй, Наташа, – вырвалось у меня, и голос прозвучал чужим, приглушенным.

Больше я ничего не мог сказать. Просто смотрел на неё, пытаясь совместить в голове образ той девчонки в потрепанных джинсах и эту женщину, стоящую в моём кабинете, пахнущую не сигаретным дымом из старого гаража моего отца, а чем-то другим – дорогим, но всё равно её.

Она кивнула и села в кресло напротив, приняв ту самую, выверенную годами позу – прямая спина, руки на коленях, подбородок чуть приподнят.

Все та же королева на табурете, как я называл её тогда в шутку. Я нажал кнопку на телефоне.

– Стеша, пожалуйста, два кофе. Или… – я встретился с её взглядом, и старая привычка сработала сама собой. – Чай. С ромашкой, как ты любишь?

Уголок её губ дрогнул в едва уловимой, почти призрачной улыбке. Она кивнула.

И этот кивок, эта улыбка, меня размазала. Потому что это была не просто деталь. Это был код доступа к другой жизни.

К тому времени, когда она, эта прекрасная умница, пыталась цивилизовать меня, дикого зверя с моторным маслом под ногтями.

Она любила всё делать по правилам. Чай – только английский, в тонкой фарфоровой чашке, которую я боялся раздавить своими медвежьими лапами. Она учила меня, неандертальца, сидеть за столом на приемах.

– Марат, локти не на столе. Вилку держи вот так. Не пей залпом, это не квас.

Её пальцы поправляли мою руку, и от этого прикосновения у меня перехватывало дыхание и кружилась голова сильнее, чем от любого вина.

А потом был её родительский дом. Тот самый, куда она собиралась меня привести. Не дом – храм. Полки до потолка, забитые книгами на непонятных мне языках. Воздух, пропахший старым переплетом, пылью и тишиной.

Её родители – не просто мама и папа. Целая династия. Профессора с кафедры филологии и иностранных языков.

Люди, в чьих жилах текла, казалось, не кровь, а чернила и мудрость веков. Их единственная дочь. Принцесса этой академической империи.

И я. Сын простого автомеханика. Парень, чьё будущее ограничивалось стеной гаража и запахом бензина. Без образования, кроме техникума. Без связей. Без родового гнезда. Только амбиции, кулаки и безумная, всепоглощающая любовь к их дочери.

Она верила в нас. Искренне, одухотворенно. Говорила, что любовь и ум всё преодолеют. Что её родители оценят мою прямоту, мои руки, которые могут всё починить.

Она готовила меня к этой встрече, как к главному экзамену в жизни. Учила, какие темы поднять, о чём молчать, как правильно подать салфетку. Я зубрил имена философов и писателей, путая Кафку с капучино.

Но я-то знал каков наш мир на самом деле. Я видел, как её отец, профессор Веремеев, смотрел на меня.

Взгляд был не презрительным. Хуже. Он был отстраненно-вежливым, как на насекомое под стеклом микроскопа. Интересным объектом, но не живым существом из одной с ним вселенной.

Каковы были наши шансы? Если честно – никаких. Нулевые. Мы были из разных племён.

Её мир строился на словах, идеях, тонкостях. Мой – на железе, конкретике и выживании. Любовь – да, она была настоящей. Я бы лёг и умер за неё.

Но любовь не стирает социальные пропасти, она лишь натягиет над ними хлипкий мостик. А потом приходит жизнь. И первыми с этого мостика сдувает тех, у кого нет страховки в виде родства, положения, общего языка.

Я это понял тогда. Понял, когда, глядя в её сияющие, полные веры глаза, уже знал исход. Я не мог вписаться в её мир. А вытащить её в свой – означало сломать ей крылья.

Стеша внесла поднос. Чашка с чаем, от которого тонко пахло ромашкой и прошлым. Чай, который я не пил намеренно вот уже двадцать лет.

Наташа вежливо поблагодарила и обхватила чашку ладонями, будто греясь. А я смотрел на неё и не мог налюбоваться.

– Ты прекрасно выглядишь, птичка.

Она подняла на меня глаза. В них замерцало что-то сложное – целая жизнь, прокрученная за секунду. Я видел это.

Видел, как в ее взгляде ожили тени нашего общего прошлого: первое свидание, запах первого осеннего дождя и первого поцелуя под ним, наша первая ночь, мои неуклюжие попытки говорить на языке ее мира, а ее – на моем.

Мы молча смотрели друг на друга, утонув в том давнем свете. Это было сладкое и горькое, но одновременно головокружительное воспоминание.

В этот хрупкий миг тишину разрезал деликатный, но неумолимый сигнал моего сотового. Амир, мой сын уже целый день пытается прорваться ко мне, чтобы сказать что-то важное. Я не ответил. И это начало меня разъедать.

Затем дверь приоткрылась, и в щели показалось бледное от беспокойства лицо Стеши.

– Марат Ахмедович, напоминаю о встрече с китайской делегацией. Через пятнадцать минут. Все уже в переговорной.

Я оторвался от Наташиного взгляда, чувствуя, как реальность снова смыкается вокруг.

Эта встреча. К ней шла долгая, кропотливая подготовка. Месяцы переговоров, выверенные детали, стратегическое партнерство, которое должно было открыть новый континент возможностей. Все было поставлено на карту.

Я посмотрел на Наташу. На ее руки, сжавшие край стула. На ту едва уловимую потерянность в уголках губ, которая тут же, стоило мне моргнуть, скрылась за новой, непроницаемой маской.

– Пятнадцать минут. Если не выйду, отмените, – произнес я ровно, не повышая тона. – Перенесите. Извинитесь перед господином Минг Джи. Скажите, что возникли непредвиденные чрезвычайные обстоятельства личного характера.

Лицо Стеши исказила судорога профессионального ужаса.

Совершить такое – означало бросить вызов не просто расписанию, а всей логике этого места.

– Но, Марат Ахмедович… Они уже…

– Стеша, пожалуйста, – сказал я мягко, но так, чтобы не оставалось сомнений. – Совершите невозможное.

Она кивнула, сглотнула и бесшумно исчезла, обреченно отправляя в тартарары графики, протоколы и дипломатический этикет.

Дверь закрылась. Цена только что произнесенных слов начала медленно, но верно прояснятся где-то в подкорке холодным грузом. Миллионы. Репутация. Доверие партнеров. Все это теперь висело на волоске из-за женщины, от которой у меня до сих пор сжималось сердце.

Я перевел взгляд обратно на Наташу. И замер.