Татьяна Ботанова – Узелки. Михаил (страница 3)
Из-за ширмы, где лежал моряк, послышался стон.
– Он спит… Потом снова бред начнется. Приготовлю чай… и нужно будет сделать перевязку.
– Я помогу.
– Нет, лучше сходи к Трине, знахарка велела взять у него две козьи шкуры невыделанные… А я к тому времени как раз управлюсь, – она аккуратно свернула подарок брата, погладив шелк щекой, убрала в шкаф и начала готовить отвар для моряка.
Смочив полотенце в холодной воде, положила на лоб, снова мечущегося в бреду моряка. Влила в рот больного несколько ложек теплого чая: все, как велела старуха. Моряк снова забылся крепким сном.
– Пока спишь, я тебя обмажу, – она откинула шкуру с его ног и начала убирать остатки старой мази; раны уже затягивались.
– Русский, ты такой красивый, на своего Бога похож… Ты сильный – ты обязательно выживешь! О ком ты говоришь, о чем грезишь в своих видениях?… Слышишь меня? Слушай, не уходи! Я тебя вылечу. Наша знахарка – почти колдунья, она знает, что говорит… Я все сделаю – ты встанешь на ноги, русский… Только слушай, не уходи…
Сквозь сон он слышал мягкие шаги, шуршание шелка, скрип половиц… все затихало и снова выплывало из небытия…
Какое блаженство вот так распластаться на постели – без качки, не стуча от холода и сырости зубами; вдохнуть полной грудью теплый пряный аромат дома; вместо монотонного капания слушать все эти звуки, симфонию жизни… Из детской комнаты послышался плач и ласковый шепот… Боже ж ты мой, чего это я лежу?
Открыл глаза – утреннее солнце, пробиваясь сквозь плотные шторы, исчертило комнату яркими лучами. Откинув одеяло, встал… на спинке стула его халат… набросил – шелк приятно холодит, струится…
Он заглянул в детскую: Сима сидела на стуле и кормила малышку. Это было совершенно завораживающее зрелище.
– Доброе утро, Солнышко!
– Доброе, милый! – она улыбнулась, прикрыв грудь с ребенком покровом. – Там, на столике, чай еще горячий, Матрена наготовила твоих любимых сладостей…
– Я подожду тебя.
– Еще не скоро, я только начала кормить.
– Я подожду… – он смотрел, усевшись напротив, обнимая свою Мадонну взглядом.
– Ты сама так научилась пеленать? – вспомнил он про свои упражнения накануне.
– У меня самые лучшие учителя на свете: матушка и Матрена. Я еще ребенком пеленала младших.
– Ты разве не возьмешь няню? Мы вполне можем себе это позволить…
– Нет! Я сама хочу быть с моей малышкой.
– А как же твое учительство?
– К осени Катюшка подрастет, тогда можно будет взять няню и я смогу уходить на несколько часов…
– Как бы я хотел быть всегда с вами… видеть, как она растет…
– Дорогой, ты самый лучший папа: я в этом уверена. Ну вот, мы готовы, – Серафима встала, – теперь пошли пить чай. Иди, я догоню.
В гостиной у окна стоит чайный столик. На нем сладости, разложенные по сверкающим в утренних лучах вазочкам; расписанный гжелью фарфор манит синью затейливого узора. Михаил опустился в полукресло.
– А вот и мы, папенька! Ты видел? – Сима спустила Катюшку с рук. Та, ухватившись за палец, стояла, расставив ножки для равновесия и сосредоточенно глядя в пол. – Ты видел, какой мы тебе подарочек приготовили?
Михаил смотрел на это чудо в розовых кружевах:
– Катюшенька, солнышко, – услышав голос отца, малютка бодро зашагала маленькими ножками, держась за палец Серафимы, а счастливый отец, присев, протянул к ней руки.
– Ты пошла, моя умница! Иди, иди к папе…
– Та-та! – дочурка спешила в его объятия, выпустила мамин мизинец и последних три шага пробежала, упав в большие теплые отцовы ладони.
Он подхватил невесомое розовое облако, поднял над головой.
– Та-та! – каплями меда капал детский смех в его сердце, готовое пуститься в пляс…
– Та-та! – он закружил её, подняв над головой… перед глазами понесся украшенный лепниной потолок, завиваясь вокруг сверкающей хрусталем люстры, темнея и превращаясь в засасывающую воронку…
Его вырвал из этой воронки детский смех:
– Таточка! Ха-ха! Папочка! – темные кудряшки пружинят и щекочут, он опустил Катюшку на пол.
– Доченька, как же ты быстро растешь! – он смотрел на улыбающуюся девчушку, кокетливо склонившую голову. Темные вьющиеся волосы оттеняли белую как фарфор кожу и глубокого синего цвета глаза, прячущиеся под густыми черными ресницами.
– Ну-ка, сколько нам уже годиков, расскажи папе?
Катюша заулыбалась:
– Я болсая, – и показала три пальчика, – тъи.
– Умница ты моя! Я опоздал к твоим именинам… Посмотри, что папа тебе привез.
Он достал из кармана кителя маленькую шкатулочку – купил ее на одном из южных базаров, где их лодка останавливалась, чтобы заправиться водой и прочими припасами. Вырезанную из эбенового дерева вещицу украшал незатейливый народный орнамент, радующий глаз яркими красками. Внутри шкатулка была такой черной, что казалась бездонной. Он положил туда маленькую золотую ложечку, которую отлили на том же базаре: мастер украсил ее овалом из голубой эмали. В открытой шкатулке ложечка, казалось, висит в воздухе. Увидев подарок, девчушка бросилась к отцу, обхватила его щеки с уже пробившейся щетиной своими маленькими нежными ручками:
– Ой, колючечка, я тебя так любаю, так любаю, – и начала целовать глаза, нос, лоб…
Эти нежные детские поцелуи… поцелуи ангела… От счастья он зажмурился… Пол уходит из-под ног, его крепко качнуло – не устоять…
Он открыл глаза, чтобы найти опору…
В каюте почти темно, тусклая лампа редко мигает… Снова качнуло, капли конденсата дождем посыпались на лицо. Как же там молодые матросики… Пойду посмотрю, надо подбодрить… Хватаясь сбитыми в кровь руками за леера, он продвигается к матросскому кубрику… Что это с руками? И крен такой сильный – не устоять! Еще и ноги не слушаются, то и дело их пронизывает боль, словно он ступает на торчащие из пола иглы… Изможденные лица матросов… их приглушенные голоса…
– Где же этот чертов немецкий транспорт – его нельзя пропустить!
– Болтает уже неделю.
– Что ж, приходится мириться с качкой… может, даже удастся привыкнуть…
– Как там, у классика: «…Ко всему привыкает человек, привык и Герасим…».
Эх, Иван Сергеевич, вам явно не пришлось бывать на подводной лодке… А ведь еще недавно…
– Милая, ну, что ты так переживаешь? – он обнимает Симу, держащую Катюшку на руках, а та тянется к отцу – попрощаться, уже понимая, что папа уходит надолго… Уходит на войну…
– Солнышки мои, все будет хорошо… Ладно, пошел. Долгие проводы – лишние слезы, а нам слезы ни к чему… – он крепко прижимает их к себе… последний раз вдыхает родной запах: пряно-сладкий, дурманящий… Наконец разомкнул объятия и шагнул за порог. За грустью разлуки последует радость встречи! Он знает, что будет именно так – и никак иначе! Поплотнее надвинув на лоб форменную фуражку, поспешил к экипажу, уже ожидавшему его у парадного. Выйдя на крыльцо, еще раз глянул на окна квартиры: Симочка стоит, прижавшись лбом к стеклу… Он вглядывается в милые черты, но…
Стекло покрывает серая рябь возмущенной воды, сквозь редкие капли он видит вспененные волны. Сжимая ручки перископа, уставшими до рези глазами всматривается в колышущуюся линию горизонта… В пределах видимости – никого… Всплываем. Пора продуть воздух и зарядить батареи, а заодно – выйти на мостик, вдохнуть и самим полной грудью свежий морской ветер… Штормит, волнение все сильнее… Лодку накрывает волна – да так, что вода угодила даже в машинное отделение …
Уже показалась предутренняя полоса на востоке: там дом, там Симушка и Катюшка. Солнышки мои ясные…
– Господин, капитан, разрешите доложить…
– Докладывай!
– Двенадцать румбов на зюйт-вест идет встречным курсом большой корабль.
В окуляры перископа видно: на горизонте сильно дымит черная громада… судно без опознавательных огней – точно он, немец!
– Дать предупредительный залп.
– Есть дать предупредительный!
Даже в сумраке видно, как прямо по курсу встречного корабля поднимаются два столба воды. Однако тот не только не остановился, наоборот – прибавил ход.