Татьяна Беспалова – Воин Русского мира (страница 72)
— Руку из кармана вынь, — скомандовала Вика, наставляя на неё ствол. Та беспрекословно повиновалась, но взгляда не отвела. Так и таращилась в черное дуло её мелкашки. Смелая.
— Откуда такие?
— Мы ищем Александра Травня, — с ходу выпалила Ботаничка.
Вот дура!
— Будь на моем месте, к примеру, Терапевт, ты уже словила бы пулю, — заявила Вика. — И это самый простой вариант.
— Вы о пастухах и землекопах? — всполошилась Ботаничка. — Да-да! Теперь и мы всё знаем о вашей квазивойне. Этот милый мальчик нам рассказал. Он встретил нас на въезде в эту деревню…
— Этот город называется Пустополье, — прервала Ботаничку Вика. Лучше быть невежливой, чем оскорбленной. Но Ботаничку было не остановить.
— Этот мальчик, Петруша, он не боится один ходить! Ваш братик, да? Очень смелый! Мы дали ему конфет — «Марс», «Сникерс», «Грильяж»… У Аленки их много! Вы не против?.. У него ведь нет аллергии на шоколад и арахис?..
Ботаничка шныряла глазами по сторонам. А глаза серые, прозрачные. Похожа на Травня. Тоже красивая, но трусиха. Вот сейчас-то заговаривает испуг, дура. Пуспотопольских вояк заметила, как тут не испугаться? Мужики топали по загаженному двору. Мрачная, не раз дранная, голодная свора. На плечах — трубы гранатометов, на животах — АКМ. Дядя Середенко волок наполовину пустой мешок прошлогодней картошки — тоже ещё добыча. Костистые руки Немоступа вцепились в борта пластмассового ящика. Вика быстро пересчитала горлышки поллитровок — ровно семь, а это значит, в вечеру будет веселье. Нет Стаса Рея — долой сухой закон. Плечи всех горбились под грузом застарелой, как вонь давно немытого тела, усталости.
— А это кто? Они мальчика не обидят? — Ботаничка упорно делала вид, будто заботится не только о себе. — Мне показалось, у Пети сопли. Это ничего? Не аллергия? Точно?..
— Нет. У него только аутизм. Других болезней нет. А айфон свой ты спрячь. Айфоны тут ни к чему. Сети часто не бывает, — проговорила Вика, протягивая им две черные коробки. — Это рации. Вам нужны позывные. Придумывайте.
— Маша и Алена, — брякнула Ботаничка.
— Не годится, — отрезала Вика. — Мы не называем друг друга по именам.
— Может, по фамилии? — спросила Ботаничка.
— Ты — Ромашка, а ты — Умница, — сказала Вика.
— Может быть, наоборот? — прищурилась Ботаничка.
— Да какое там! — Умница Алена схватила рацию, повертела в руках, в три секунды освоилась с кнопками. Умница она и есть Умница.
Ботаничка Ромашка долго, с брезгливым изумлением рассматривала их «джихадмобиль». Умница же с ходу прыгнула на переднее пассажирское сиденье.
— Поедем? — улыбнулась она.
— Куда? — огрызнулась Вика. — У машины не работает задняя передача.
— Но как же?.. — Ромашка изумилась ещё больше, хоть подставляй ладонь и лови — так глаза вытаращила. — Может, взять такси?
— Нет! — рявкнула Вика. — Сейчас пацаны вытолкнут нас. А вашу тачку лучше здесь оставить. Поедем на «джихадмобиле».
— Это Землекопы? — поинтересовалась Ромашка.
— Тот, которому яйца ходить мешают — ваш человек, московский. Тот, что в очках — Терапевт. Больной на голову, но верный — оба Землекопы. Тот, что картохи надыбал, — мой дядя Витя Середенко. Он стопроцентный Пастух, и Немоступа туда же зачислим. Остальные случайно прибились. Просто местные пацаны.
— Сейчас они станут друг друга убивать?
— Не-а. Они нашли врага ядреней. Теперь за англосаксами по степи гоняются.
— За кем?!
— За викингами! — встряла в разговор Умница. — Эй, мужики! Поторопитесь! У нас дело важное.
— Якое? — Терапевт сдернул с носа очки. Умница глянулась ему. Он крупных девушек любит. В настоящей женщине должно быть не менее восьмидесяти кило весу. Настоящая женщина — не живопырка, не ниже его самого, а лучше — выше.
— Травня искать! — улыбнулась Умница.
— Це завтра. Ми за дядьку Сашко роботу робили — загоняли чортив назад в их пекло. Дядько Сашко не всих повбивав. Так треба ж добити.
Вика заметила, как дрогнула Ромашка, расслышала, как выругалась Умница.
А потом Вика поставила рычаг на нейтралку, завела движок, мужики приналегли на капот «джихадмобиля» и выкатили их за ворота горного училища. Но Терапевт не убрался сразу, подбежал к пассажирскому окошку, сунул башку в салон, оскалился. Ой, сейчас кто-то получит по рогам, и этот кто-то будет Данька Косолапов.
— Ты — девушка Травня, так?
Умница настороженно разглядывала гирлянду хирургических зажимов на его портупее.
— Это зачем? — наконец спросила она.
— Якщо комусь руку або ногу видирве. Я тоди цим вени пережмить, щоб кров’ю не закинчився. Я и Травня твого оперував. Я — дипломований ликар.
— Видстань вид жинок, Данила! Чи не бачиш, вони боятися тебя, — проговорил Витек Середенко. Неродной дядя не приближался, так толковал, издали посматривая на Умницу и Ромашку. — А ви не бийтеся нас. Ми бильше не е небезпечними. Втомилися воювати. Досить.
Вика глянула в зеркало заднего вида. Ромашка побелела и взмокла. Петруша устроился рядом с ней, но дистанцию держал — видимо, успела уже его достать заботами и расспросами. Для ускорения процесса Вика стартовала со второй передачи. Оглушительно ревя мотором, «джихадмобиль» запрыгал по искалеченному минами асфальту.
Ромашка на заднем сиденье пыталась разговаривать с Петрушей. Тот на расспросы о Травне отвечал неохотно. Вика знала: скоро братишка замкнется и вовсе замолчит.
— Какой же ты неразговорчивый! — досадовала Ромашка. — Расскажи же о папе. Он обо мне говорил?
— Да, говорил, — подтвердил Петя.
— Это ты отправил мне письмо?
— Письмо послала Шуратка. Это я её попросил. Сам писать не умею, потому написала она.
На этом пассаже Ромашка заткнулась. Слава богу! Кажется, жизнь налаживается. Вика быстренько перекрестилась.
— Аминь! — едва слышно произнесла Умница, потому что умница она.
— Травень ты здесь? — голос звучал звонко и требовательно. Очень знакомый голос. Не дождавшись ответа, женщина стала витиевато браниться. Песнь песней! Знакомый, акающий, московский говорок. Скоро ему стал вторить другой голос, так же узнаваемый и желанный, и лучше бы его не слышать сейчас. Только не это!
— Маша?! — прохрипел Травень. — Дочка!..
— Отозвался, придурок! Смилостивился. Вылезай, сволочь! Помереть надумал? Эй!.. — звала Алена.
Травень силился ответить, но язык и гортань стали словно чужие. Всё что он мог теперь делать — это слушать. И он слышал Аленкину брань, слышал её каждое мгновение. Какие там «Криденс»! Нет на свете слаще музыки, чем нежный Аленкин голосок.
— Хрипишь, значит, жив, сволочь! — Голос потерянной любимой звучал всё ближе.
— А не пойти ли тебе… — наконец смог выговорить Травень.
— Вот! — завопила любимая. С потолка на лицо Сашки посыпались мелкие камешки. Пришлось зажмурить глаза. Стало ещё темнее, но голосок Алены не умолкал:
— А не пойти ли мне! Одной этой фразой он решает тысячу проблем. Но есть ещё другая фраза…
— Какая? — спросил другой голос, серьезный, сдержанный и усталый, так похожий на Марусин.
— «Отстань, Алена!» Этой фразой он решит оставшиеся восемнадцать… Эй, где ты, Травень? Прохрипи что-нибудь матерное.
— Он потерял сознание… — испуганно проронила родная дочь.
— Отзовись, Травень! Я сама тебя добью если что!
Галюцинации, а может, и нечто похуже. Демонское пришествие, например. Нет, он не отдаст себя в руки Неназываемому. Конечно, он много грешил в жизни, но ведь есть же ещё шанс, а? Собственное тело казалось ему маленьким и таким бессильным, словно было кое-как слеплено из ваты и скреплено слюной издыхающего кота. Лучше и не вспоминать, сколько дней он не пил и не ел толком. Собрав последние силы, он засунул пальцы в карман брюк. Кто это стонет? Неужто он? Ох, разве может быть ещё больнее?
— Слышишь? Стонет! — прошелестел горный дух.
— Давай быстрей! Не жуй сопли! — грубовато, но женским голосом отозвался ему другой.
В ладони Травня зашелестели смятые страницы. Как же так? Куда делись бинты? Израненные пальцы оставляли кровавые следы на уцелевших страничках из дневника Ярика, которые он сохранил для себя. Но как разобрать слова в такой темноте? Эх, надо было учить наизусть.
Шелесты, шорохи, шепоты и внезапно свет. Брызнул, потух, снова брызнул и больше не пропадал. Заструился, забрезжил, расцвел. Сначала Травень смог разглядеть полоски строк, потом пробелы между словами, а потом и отдельные буквы…
— «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине…»[25]
— Что это? — голос Алены звучал глухо, будто кто-то водил ладонью по шершавой стене.