Татьяна Беспалова – Воин Русского мира (страница 28)

— Так ты веруешь ли? — был вопрос.

Травень молчал. Внезапный стыд вцепился в его пупок. Захотелось присесть, обхватив брюхо руками. Он испытывал настоящую, нутряную боль, будто сам из себя с корнем выдрал только что пуповину.

— А я вижу на тебе крест. И такой крест, что православней не бывает. Сатану изловил… Надеешься его обуздать? Но это не по силам человеку, даже такому воину, как ты. Исход один, и он тебе известен, а потому промолчу… промолчу… — толковала о своем борода. — Ты не пустой человек. Вот только что меня осудил, а теперь сам и маешься. Поделом же тебе! А меня зови отцом Борисом. Коли священство моё не признаешь, так давай просто дружить. Ты — воин. Я — пастырь. Чем мы не пара? А отрицание это у тебя само пройдет. Человек ты своенравный, не без ехидства и плотскому греху привержен, но крест свой несешь исправно. Низвергнуть с плеч даже не пытаешься. Это и хорошо, и правильно.

— Ретирада! — буркнул Сашка. — Убегаю от тебя, говорливый.

И Сашка действительно побежал назад, к «туарегу».

— Благословляю тебя! — неслось вослед. — Я и сам, бывает, осужу кого, а потом ужасно животом маюсь!

Сашка плюхнулся на водительское место. Глаза Витька Середенко смотрели на него из зеркала заднего вида с яростной укоризной, будто дурь зубная при виде недостроенных куполов начисто выветрилась из его башки.

— Ехидный поп! Сволочь!..

— Ти батька Бориса переживаючи не сволочи! Нам нема кого бильше любити. Нема кого бильше слухати. И нас нихто не любить!

Вот это да! Прожженный наркоша и алкаш о вселенской любви толкует.

— Да ты не хиппи ли, Витек? Шо, дреды за поллитровку запродал?

Середенко на заднем сиденье обиженно молчал. А «туарег» уже катился вдоль узких улочек Благоденствия. По обочинам тополя поднялись высоко. Но и на них, и на богатых оградах, и на ухоженных газонах обочин — всюду виднелись следы перестрелок. Тротуары и проезжая часть улиц были в хорошем состоянии, но следы минных разрывов встречались и тут.

Начальник блокпоста уведомил Травня в том, что дом Саввы Олеговича — самый большой в Благоденствии, крыша у него «готичная». Дом окружен «кремлевской стеной». Травень быстро обнаружил похожую на описание крышу, состоящую из множества пересекающихся плоскостей. Башенки, балюстрады, изваяния доисторических ящеров и рыбоголовых чудовищ вознеслись над трехметровой стеной, сложенной из красного кирпича.

Дворец его старого товарища действительно возвышался над всеми строениями поселка. На самой высокой из неподдающихся подсчету башен громоздилась спутниковая антенна, размерами не уступающая столу для настольного тенниса. Вдоль стены, одесную и ошую монументальных ворот, росли голубые ели.

Кладка стены несла следы недавних зачисток. Видимо, кто-то из местных не жалел стараний, пытаясь воплотить свой талант в графических образах популярного содержания. В целом, недоставало лишь памятных знаков и ниш с прахом лучших граждан Благоденствия, да и следы фривольных надписей привносят неуместную игривость в общую торжественность облика усадьбы. Видимо, хозяин Благоденствия нанимал специального работника, чтобы тот, применяя разнообразнейшие средства, уничтожал следы настенного творчества окрестных жителей. То ли мастер клининга оказался недостаточно добросовестным, то ли качество краски превзошло все возможные стандарты. Одним словом, графити оказались неподвластны усилиям непогоды, щетки с проволочной щетиной, уайт-спирита и прочих органических растворителей.

Травень на несколько минут увлекся изучением настенного творчества пустопольцев. Самая невинная из надписей гласила: «извините, я разрисовал вам забор». Далее располагалась очень длинная надпись в три строки, с которой специалист по очистке стен справился наихудшим образом. Надпись гласила: «… мы вовсе не хотим завоевывать никакой космос. Мы находимся в глупом положении человека, рвущегося к цели, которая ему не нужна…».

Ниже располагалась вполне разборчивая сентенция: «Человеку нужен человек». Далее восемь заглавных букв, тщательно выведенные латиницей и кириллицей, навеки запечатлелись на верхней части откатных ворот и вполне читались: «PEASE ДЕЦ». Все восемь букв одного роста и соразмерной ширины, будто по трафарету выведены.

Травень изумился. Неизвестный борзописец явно не спешил, выводя их, не опасался вооруженной охраны, шаткая стремянка не раскачивалась под его ногами. Не воспарил ли неизвестный? Не вознесся ли на крылах? Травень улыбнулся, прочитав: «Я тебя ненавижу, Лихота! Возненавидь меня соответственно».

Старания клинингового специалиста только ухудшили положение. Щетка с железной щетиной так избороздила пористую поверхность кирпича, что слова бранной надписи запечатлелись на века: «Здохни Сава поганий посипака сатани. Жарься гнобитель на пекельних сковороднях!». По верху стены вились спирали колючей проволоки. Что ж, наверное, на внутренней стороне кладки надписей нет.

— Надо забубенить по забору из «града». Только так можно изничтожить поганый дух Даниила Косолапова.

— Косолапова? — переспросил Травень, оборачиваясь.

За его спиной уже сбилась небольшая толпа. Полтора десятка человек, не больше. Одеты все однотипно: в высокие сапоги из заскорузлой кирзы, ватники и темные, трикотажные шапки. У некоторых имелось при себе оружие. Большинство же было вооружено инструментами каменщиков и плотников.

В толпе топталось несколько женщин. Все улыбчивые, симпатичные и не старые. В потертых джинсах, ватниках и высоких сапогах, они отличались от мужиков лишь тем, что вязали на головы светлые платки. В сторонке ожидали своего часа несколько видавших виды тачек. Наверное, миряне подтянулись следом за Сашкой со стройки, ведь ехал он не быстро.

— А чё, мужики! Почем в Пустополье кирзачи? — улыбнулся Травень.

— По сорок гривен в магазине «Рабочая одежда», — ответил один, мужик средних лет с видавшим виды АКМ на плече.

Травень присмотрелся: неуловимо знакомое лицо, будто виденное когда-то не раз и основательно забытое.

— Вы — Землекопы? — поинтересовался Сашка.

— Сам ты Землекоп! Ишь, сука, припхался! — рявкнул затрапезный мужичишка и на него зашикали, стали пихать в плечи.

— Это Саввы Олеговича одноклассник! — услышал Травень шепоток. — Заткнись, Михайла!

— Мы Божий храм строим, а проклятые Землекопы его рушат. Второй год крышу кладем… — пояснила одна из женщин.

— Зачем? — изумился Травень.

— Заработок. Шахта-то закрылась.

— О чем молиться будете?

— Смерть Землекопам! — вякнул кто-то в задних рядах. — Русские не сдаются!

— А Землекопы чи не русские? — оскалился Травень.

— Землекопы не пройдут! — упорно твердили из толпы.

— Эх! Когда немец под Москвой стоял, у Кремлевской стены елки голубые, как у вас, стояли непокоцанные, — гнул своё Сашка.

— Так то был немец! — возразили из толпы.

— Вот именно! — Травень сплюнул досаду. — С кем воюем-то?

Он не стал дожидаться ответа, отошел в сторону, словно намереваясь помочиться на новый пустопольский кремль. Самая высокая из голубых елок, высаженных вдоль стены, не достигала и полутора метров. Видимо, Савва Олегович обосновался в Благоденствии не так давно.

Где-то неподалеку загудел электропривод, железные врата с зубовным скрежетом съехали на сторону, открыв на всеобщее обозрение просторный двор с выпуклой клумбой посредине. Узкоглазый привратник поманил Травня рукой, приглашая заехать во двор. Сашка вернулся к «туарегу». Середенки за заднем сиденье не оказалось. Шурин Ивана Половинки счел полезным смешаться с толпой.

Въезжая на двор, Сашка сразу приметил хозяина. Савва лично вышел встречать его на высокое крыльцо. Старый товарищ мало изменился внешне: гладкое лицо, волосы на макушке совсем не поредели, так же, как в прежние времена, вились красивыми прядями. Только масть их из вороной превратилась в серую.

Лихота сбежал по ступенькам во двор. Сашку порадовала юношеская легкость в движениях старого друга, но смутил его взгляд — замкнутый, холодный, обращенный внутрь себя. Савва кривил губы болезненной гримасой, долженствовавшей обозначить улыбку. Вот старый товарищ стал перед Сашкой. Да, Травень узнал бы Саввушку из тысячи, сразу заприметил бы, словно не было за плечами двадцати пяти лет разлуки.

Травень ухватился за свою лысую макушку.

— А я-то похож на Фантомаса, — сказал он.

— Похож, — отозвался Лихота. — Не обращай внимания на мою озабоченность. Я рад тебе и лысому.

Объятия Лихоты показались ему невесомыми. Старый друг приложился к Травню, как к обледенелой стене, и тут же отстранился.

— Я оставляю тебя, друг. Дела. Мои люди введут тебя в курс. Впрочем… Теперь ведь и ты мой человек, не так ли?

Губы его изогнулись в улыбке. Сашка оскалился.

— Я всегда был твоим, Савва. Всем обязан тебе и Ваньке.

Показалось или действительно тень горечи мелькнула на его лице?

— Моя главная забота сейчас — сын. — И ещё раз без перерыва: — О стройке надо позаботиться. Мы тут который уж год воюем.

— Я заметил…

Но Савва не слушал его. Сбоку подбежал узкоглазый привратник. Заговорил с Лихотой на непонятном языке.

Сашка ещё раз окинул взглядом дом, в котором ему предстояло жить: гранитные ступени, мраморные балясины, а вдали, над кровлями Благоденствия, черная верхушка террикона. Странный вид! Многое переменилось в Пустополье.

Толпа возле ворот волновалась, но не трогалась с места. Видимо, местный обычай не позволял заходить на хозяйский двор без особого приглашения. Сашка видел над крышами темные вершины терриконов, знакомое, в белых барашках, весеннее небо, но ему мнилась чужедальняя сторона, иной мир, живущий по неведомым ему законам. Он слышал обрывки фраз: