Татьяна Беспалова – Воин Русского мира (страница 27)

— Ты стреляла в нас.

— Не-а. Я палила по дискам. Ни разу не промахнулась — сам видел. — Она глядела на Травня, словно ожидая одобрения. — Дальше должно быть чисто. Но я всё равно провожу…

— Не доверяю я мелкому калибру, — вздохнул Травень.

Парковая дорожка вилась по пологому спуску. Сколько раз он пробегал по ней! Дорожка приведет к неглубокому овражку, перемахнет через него по деревянному мостику-плотине. Там, по правую руку, тихий, обсаженный ивами пруд с беседкой и мостками. По левую — густые, буйно расцветающие весной заросли. На исходе весны в них свищут соловьи. Там хорошо прятаться от посторонних глаз с девушкой. Одно плохо: ветви акации и диких роз усыпаны шипами. На влажной траве жестко лежать. Первый поцелуй, первый секс… Неудобно, стеснительно, страшновато: по плотине гуляют люди, по дорожкам парка шныряют велосипедисты. Девушки поначалу очень стеснялись, но стоило лишь выпить вина…

Травень остановил автомобиль перед въездом на плотину. Вроде бы дорога цела, полотно не просело, ни одной ямы не видно. Даже перильца по обеим сторонам мостика уцелели. Пожалуй, «туарег» сможет проехать, не задев их зеркалами. Где-то внизу журчит водичка. Поверхность пруда неподвижна. Кругом безлюдье. В беседке торчит чья-то узкая фигура — парень, подросток или юноша. Высокий, тонкий, прямой — и больше ни одного человечка вокруг. А за плотиной все та же с малолетства знакомая горочка — небольшое, поросшее редким леском возвышение. Если преодолеть его, распахнется простор полей. В прежние времена их засевали подсолнечником. Грунтовая дорога вела от одного полевого стана до другого и всегда была хорошо укатана. Что же ныне?..

Травень перекрестился и отпустил педаль тормоза. «Туарег» покатился.

— Ты бы сошла на землю или хоть села рядом со мной, — сказал он Вике. — Тут узко. Рискуем не вписаться между перилами плотины. И ещё. Присмотри вон за тем пареньком. Похоже, он теплый. Не из ваших?..

Парнишка всё ещё стоял, держась за перила полуразрушенного мостика. Печалясь, смотрел на спокойную воду пруда. Экая идиллия! Всего в километре отсюда по улицам бандиты с «калашами» скачут, палят почем зря по мирным прохожим. А он тут кувшинками любуется. Впрочем, и кувшинки-то ещё не зацвели. Вот он стал записывать что-то в книжечку. Неужто стишата кропает? А Вичка-то к нему как кинулась! Наверное, стихи желает послушать или просто целоваться с ним надумала, или… Травень снова надавил на тормоз.

Вот парень обернулся, поднял рюкзак — приметный, оранжевый мешок со множеством карманов, стянутый белой веревочной тесьмой — спрятал в него книжечку. Значит, пока не до стихов ему. При виде девки в «кикиморе» со снайперской винтовкой на плече, не испугался, оружия не показал. И на бойца он не похож. Вроде бы вовсе безоружен.

— Эй, Середенко! — окликнул Травень. — Кто это там, в беседке? Не знаешь?

Но Витек совсем скис. Сложился вдвое, уткнулся лицом в колени и даже не икал. Травень снова уставился на парочку. Тихий весенний вечер, пруд, в паузе между перестрелками — свидание в беседке. Идиллия! Неужели это её парень? Нет, не обнимает… Не добежала шага, остановилась, будто натолкнувшись на невидимую стену.

А парень одет цивильно, с виду — приличный, не пьяный, не обкуренный. На лице беспечность — нездешнее выражение, будто не слышал пальбы и визга тормозов. Но внутренний карман куртки выпирает. Там у него явно не портмоне, не мешочек с золотыми дублонами. Там у него пистолет. Скорее всего, опять какой-нибудь мелкий калибр. Чему ж тут удивляться. Вооружен, так же, как и все в этом поганом городишке.

А девчонке он нравится. Волосы оглаживает, очи потупила, что-то лепечет. А он? Пожалуй, слишком молодой. Нет, не оценит. Да и занят чем-то. Словно ждал кого-то, а тут она некстати. Кого?.. Надо бы выяснить. Вот отошел от Вики, а она и досказать-то не успела, остановилась на полуслове. Эх, молодость!..

Травень ждал, когда Вика вернется к машине, а та плелась медленно, несколько раз оглянулась, прежде чем забраться на ступень водительской двери.

— Трогай, дядя Саша! Я провожу до окраины парка.

Ишь, как дышит! Это не от ходьбы, не от беготни с винтовкой наперевес. Сердечко по другой причине подпрыгивает. Молодецкая удаль улетучилась, дала место сердечной печали.

— Кто этот парень, Вичка?

— Который?

— Да вон тот! С пистолетом под мышкой. Остальные под серенькой остались. — Сашку начинало злить расстроенное выражение на её лице.

— Та так, пацанчик один.

— Как звать?

— Та не знаю. Он не говорит.

— Врешь. Как же вы общаетесь?

— Та так. Как встретимся, я его за член дергаю. Так здороваемся.

— Красивая девушка. Платьице-косичка, а выражаешься, как солдат.

— Та я и есть солдат, дядя Саша.

Она погладила ладошкой космы «кикиморы». А ладошка-то тоненькая, нежная. Ноготки длинные, на безымянных пальчиках чьей-то искусной рукой розовые цветочки нарисованы. Сашка вздохнул.

Едва они выехали в поле, Вика исчезла. Её «кикимора» мгновенно слилась с серо-коричневым пейзажем. Кончено, у неё свои дела, своя нешуточная война.

Всё прояснилось на въезде в поселок. «Благоденствие» — так значилось на золотой табличке, привинченной огромными болтами к кирпичной стене будки привратника. Сама будка являла образец вычурной архитектуры в стиле «постмодерн». Кованую решетку на единственном оконце украшали посеребренные розочки. Конек крыши, флюгер, раструб водосточной трубы — все мелкие, жестяные детальки были исковерканы затейливой, но небрежно выполненной резьбой. Кладка стен грешила совсем уж нехудожественной кривизной. Похоже, каменщик укладывал кирпичи, не используя отвеса. Тут и там попадались следы от крупнокалиберных пуль. На тяжелых железных воротах, запиравших въезд в поселок, тоже виднелись вмятины.

Рядом с ними, в палисаднике домика привратника, громоздилась баррикада из мешков, наполненных песком. Здесь в бочке жгли мазут. У высокого огня грелся наряд блокпоста — пятеро крепких парней с крупнокалиберным пулеметом и тверёзыми очами в прорезях балаклав. Ни пропуска, ни пароля у Травня не спросили. Лишь глянули на номерной знак, пристально изучили рисунок морщин у внешних уголков глаз и открыли ворота.

Травень опустил стекло, выслушал короткие инструкции начальника блокпоста. Отъезжая, расслышал, как начальник вызвал по рации Киборга и сообщил тому коротко, без затей:

— Едет Александр Травень. Сильвестр не появлялся.

— Сейчас появится, — хмыкнул Сашка себе под нос.

«Благоденствие» считается спальным районом Пустополья и формально числится в городской черте, хотя на самом деле от северной окраины города его отделяет пустое пространство полей шириной в три километра. Во времена Сашкиной юности на этом месте доживала век пара ветхих хат, а сейчас он видел густой частокол печных труб, желтый горб газопровода в вентилем, стеклянный магазин на центральной площади. Тут же — неоконченное строительство. Кирпичные стены возведены высоко, периметр фундамента странной конфигурации. Рядом — электрическая бетономешалка небольшой мощности. Всё сооружение облеплено строительными лесами. Рабочих рук на стройке немного, но все при деле, хлопочут будто муравьи, шпатлюют трещины и ссадины в кладке.

Травень присмотрелся. На поверхности кладки там и тут серели свежие и давно затвердевшие нашлепки цементного раствора. Ну и дела! Дом ещё крышей не накрыт, а уж не раз бывал обстрелян.

— Шо уставился? — прохрипел сзади Витек. — Храм это. Божий дом. Господин Лихота на власни кошти будуе. Для нас. Щоб вирили в його виру.

— Ну и дела! Та яка ж його вира?

— Яка? Та православна ж. А яка ще бувае? Бачишь, як хлопци працюють? Тольки стропилы покладуть — тут же Землекопи их минами роздовбанють…

Травень запарковался на площадке возле бетономешалки, вышел из автомобиля, уставился вверх на уходящие к небу леса.

— Ты приехал поработать, мил-человек? — обратился к нему кто-то невидимый хорошо поставленным баритоном.

— Та да. Працувати хочу, — отозвался Травень.

— Вижу на твоей вые крест большой, — не отставал баритон.

— Це не православний хрест. Дружина купила його биля Ватикану.

— Так ты не католик ли, мил-человек? Рожа-то у тебя русская, но мы тут католиков много повидали, равно как и других конфессий приверженцев.

— Ты по крестам, что ли, своих распознаешь? — ощерился Травень. — Сам-то ты кто?

Сашка нарочно не хотел озираться и разглядывать приставалу. Пусть сам подойдет, представиться, что ли? В тот же миг с нижнего яруса лесов показалось бородатое, румяное лицо.

— Я — местный священник, Борис Свиридов. Если позволишь, я подарю тебе настоящий, православный крестик. Ведь ты крещеный. Приходи завтра, потолкуем. Сейчас я тут занят. Рабочих рук мало, вот и я тоже стараюсь. Только местный народец очень уж упрям. Палят по храму из минометов. Не дают достроить. Но мы непременно стройку закончим. Непременно. Так ты придешь? Завтра в первом часу…

Можно было бы отговориться, соврать, пообещать прийти и не явиться, но как-то язык не послушался и сам собой начал чистейшую правду бормотать:

— Та не люблю я людей твоей профессии. — Травень скривился, но продолжал: — Лицемеры вы. Для вас вера — что прокладка для менструирующей бабы. Меня воспитывали атеисты, и ничего, как видишь…

Сейчас поп, пожалуй, озлится да кинет в него мастерком или каким другим скобяным барахлом. Травень снова посмотрел вверх. Всё, что он увидел, раздвинутая улыбкой борода.