Татьяна Беспалова – Мосты в бессмертие (страница 60)
Но она не дала Спире задать вопрос, нахмурила брови, приложила ладонь к его губам, и он послушно замолчал. Но стоило лишь ей отнять ладонь – он тут же ухитрился ее поцеловать.
Она носила суп обоим, обихаживала, наставляла, искажала записи о результатах анализов так, чтобы доктор Отто не считал их слишком уж окрепшими.
Спиря не пытался расспрашивать ее, домогался с одним лишь вопросом:
– Скажи мне, милая, я один выжил? Других нет?
Она отмалчивалась, печально качала головой, смотрела с грустью, как закипают слезы в уголках его глаз, и молча отходила в сторону. Так продолжалось до тех пор, пока в дело не вмешалась Леночка.
Добровольная помощница сновала по госпитальному двору с котелками и корзинками, полными пробирок. В огромных, не по размеру кирзовые сапогах, обутых на толстые носки козьей шерсти, в платке, повязанном поверх ватника крест-накрест, она сновала между лабораторным домиком и госпитальными палатами. Сосредоточенная озабоченность никогда не покидала бледного личика. Ее можно было бы принять за старушонку, но необычайное проворство движений и звонкий голосок, выдавали юный возраст. И мадьяры, и немцы относились к ней со снисходительной терпимостью, угощали галетами, совали в карманы банки со сгущенным молоком и никогда не били.
Простодушная девчонка выдала гашин заветный секрет, рассказала Спире, что в одной из палат есть еще один боец. Буйный, хваткий, высокий, смелый, красивый. Леночка рассказывала о нем взахлеб, а Спиря слушал, и светлая щетина на его щеках становилась мокрой от слез. Наконец Леночка договорилась: произнесла Костино имя. Спиря просился встать, пойти посмотреть на товарища, но Леночка со слезами на глазах умоляла его не делать этого, уговаривала прикидываться больным, немощным во избежание больших бед. И Спиря повиновался. Тихими темными вечерами он бродил взад и вперед по палате, опираясь на ее плечо, смотрел на светло-русую макушку. Она ему рассказывала о жизни в Киеве, о потерянных родителях, о бабушках и дедушках, о маленькой, надоедливой Ольке. Он ей – о том, как становится лед на большое реке Енисей, о тайге, о рыбном промысле и лесном зверье.
– Тебе бы куклами играть в самый раз, – приговаривал он. – А не тут в гнойных бинтах ковыряться. Так-то оно!
Это началось, когда на открытых солнцу местах снега не стало совсем, истек ручьями, напитал талой влагой узенькую Горькую Воду, превратив речку-переплюйку в широкий, бурливый поток. Зимняя влага ушла в черную почву полей и огородов. Лишь в затененных местах да под заборами снег еще лежал. Дед Серафим в эти дни редко заговаривал с Гашей, все время пропадая где-то в селе. Как-то ночью Гаша услышала сквозь сон короткий разговор хозяев.
– Может, пронесет, – едва слышно проговорил Серафим. – Степь широка, дорог в ней много. Может, и протопают солдатики мимо…
– Надеждиным на огород бомба упала, – отвечала сонным голосом Надежда. – Упала, да не взорвалась…
– Чья бомба?
– Да кто разберет… бомба и бомба… не взорвалась… может, и нас пронесет?
Гаша уснула с простой мыслью, что и ее, и Костю уж точно не пронесет, а потому нет смысла волноваться…
В эти дни Гаша неотступно думала о Косте и только о нем одном. И еще «вальтер» Отто не давал ей покоя. С усилением канонады работы в лаборатории прекратились, и Гаша подолгу стенографировала, помогала Отто приводить в порядок его записи и заметки. Доктор Рерхен всецело посвятил себя демонтажу оборудования, доктор Кляйбер не вылезал из анатомички. Пока ночи были морозны, он ковырялся в мертвых телах, извлекая из них и консервируя жизненно важные органы.
Несколько раз территорию госпиталя навещал Зибель. Он инспектировал демонтаж оборудования и каждый раз заглядывал в госпитальный корпус. Гаша строго-настрого наказала Спире из постели не вылезать, стараться разминать мышцы, главным образом ноги, тайно, по ночам, когда даже бдительного Федора смаривала дрема.
Гаша проснулась внезапно. Поначалу она не слышала ничего, кроме привычных звуков спящего дома. Гаша приподнялась, присмотрелась, силясь разглядеть в полумраке циферблат ходиков. Так и есть, уже половина пятого. Пора вставать. Она поднялась, сунула ноги в валяные боты, накинула на плечи шаль и отправилась на двор. Весеннюю грязь сковало ночным морозцем. Под ногой звонко хрустнул ледок.
– Кто там? – спросил чужой, надтреснутый тенорок.
– Поросенок в клети бузит. Не волнуйся, служивый, – отвечал дед Серафим.
Голоса доносились из-за угла курятника, оттуда, где плетень вплотную подбирался в беленой стенке сарая.
Гаша насторожилась. Дед Серафим разговаривал с незнакомцем, опасливо понижая голос почти до шепота, время от времени повторяя, будто припев длинной песни:
– Да опусти ж ты автомат, безоружен я! Не тыкай в грудь! Я безоружен!
– Рота эсэсовцев, говоришь?
– Рота, не больше! Да и то, тут-то в Горькой Воде, более взвода за раз не ошивается. Остальные – по хуторам рассредоточены. Да опусти ж ты автомат…
– А сам ты кто? По виду – не простой человек…
– Да я, брат, проще валенка…
– Только не в валенки обут, в сапоги хорошие. И морда сытая!
– Не тыкай в грудь, автоматом-то! Отпусти – я тебе харчей вынесу. Правда, путное все подъели, но картошка есть, свежесваренная.
– Харчей добыли, сыты, с боем взяли тут неподалеку… Мы уж и речей напутственных наслушались, и харчей хороших отведали. И пути назад нам нет. По ту сторону Миуса товарищ майор и заградотряд, – был ответ. – А впрок нашему брату только патроны нужны, и гранаты… Я оставлю тебе пару гранат. Поможешь?
– Что же я могу с парой-то гранат?
– Там склад, под горой, по-над речкой. Взорвать бы…
– Парой гранат? – усмехнулся дед Серафим. – Откуда ты такой прыткий? Почему без лычек? Или разведчикам знаки воинского различия не полагаются? Да убери ж ты автомат! Побойся Бога!
– Штрафбатовец я, батя. Ворье, то бишь. Кровью смываю многие вины перед отечеством. Но ты-то еще виноватей, не так ли? Потому как предатель…
– Автомат-то убери, судья присяжный!
– На складе-то мины, заряды детонируют и тогда…
– …и тогда сюда сбегутся каратели со всей округи и перевешают каждого десятого. Ты передавай командиру своему, что, коли через Горькую Воду надумает венгров гнать, мы поможем. А гранаты давай, давай…
– Прощай, отец. Если что – помни. Наш майор строгий человек. К стенке поставит запросто, по-свойски, а потому гранаты куда надо запузырь.
– Ступай. Мы уж пуганы… Повсюду стояли, и у стенки тож.
Затрещали, заходили ходуном жерди плетня, что-то тяжело грянулось о землю, звякнуло железо. Гаша увидела фигуру человека, кравшегося вдоль плетня с автоматом в руках. В ватнике, ушанке и подшитых кожей валенках, перепоясанный широким ремнем, он отличался от мужского населения Горькой Воды разве что возрастом – не юн, не стар, не убог, не искалечен и при всем том – мужчина.
Вот он поравнялся с Гашей, вот замедлил движение, завертел головой.
Гаша испуганно присела на корточки, скрылась за прутьями плетня. Неужто заметит?
– Вставай! – услышала она голос. Гаша посмотрела наверх. Голова в ушанке набекрень ясно виднелась над плетнем на фоне светлеющего неба.
– Эх, баба! – сказала голова.
Гаша перекрестилась.
– Зачем ты тут? – она снова вздрогнула, услышав голос деда Серафима. Сильная рука приподняла ее за шиворот и поставила на ноги.
– Я уже видела их раньше, – едва слышно прошептала Гаша. – Шныряют повсюду…
Дед Серафим перекрестил грудь чуть ниже шеи.
– Я-то, дурень, надеялся, что минет нас чаша сия. Степь широка. Думал, пройдут мимо…
– Кто пройдет, Серафим Феофанович?
– Товарищи пройдут. А они – вот они! Да со всей шантрапой, да с особистами на хвосте.
Дед Серафим тяжко вздыхал и ежился, видимо, выскочил на двор второпях. Тулуп натянул прямо на исподнее, валенки насунул на босу ногу. Теперь он стоял перед Гашей, спрятав руки в глубокие карманы тулупа. Там в овчинной глубине что-то тяжко позвякивало.
– Гранаты, – предупреждая Гашин вопрос, проговорил дед. – Дал мне гранат, разведчик.
– Станете взрывать, Серафим Феофанович?
Старик молчал.
– Дедуля? – она положила руки ему на грудь, всматриваясь в сумрак, стараясь различить его черты. От него пахло влажной овчиной, табаком и страхом.
– Ты знаешь ли, что такое штрафбат, детка? – проговорил он наконец.
– Откуда мне…
– А я слыхал. От венгров же и слыхал. Снесут все подчистую. Не станет ни Горькой Воды, ни нас с тобой, ни семей наших.
– Так-то оно… – внезапно для самой себя произнесла Гаша и тут же зажала рот ладошкой.
– То-то и оно! – подтвердил Серафим. – Солдатиков-то ты спасай по мере сил. Может, твои молитвы, да дела твои добрые помогут этому месту страшнейшего из бедствий избежать.
Склад взлетел на воздух следующим утром, в самый тихий час, когда луна спускается к горизонту и звезды в весеннем небе сияют особенно ярко. Яркая вспышка отразилась в Горькой Воде, в бурный поток шипя посыпались пылающие головешки. В селе никто и не проснулся – опустело село. Те жители, что не растеклись в страхе по окрестным хуторам, притерпелись к гулу фронтовой канонады и не обратили внимания на взрыв. Чуть позже, через пару часов, когда вся интендантская служба Венгерского корпуса, расквартированная в Горькой Воде, тушила пожар на полупустом складе боеприпасов, прогремел еще один. Взрывная волна приподняла кровлю здания школы и небрежно бросила ее обратно, походя обрушив часть внутренних перегородок. Буйное пламя объяло «мерседес» Зибеля, два мотоцикла сгорели мгновенно, будто сухие снопы.