Татьяна Беспалова – Мосты в бессмертие (страница 62)
– Леночка, ты будь тут, неподалеку. Только прячься, родная. Прячься! – прошептала Гаша.
– Не уходи… – тихонько заныла Леночка. – Я с тобой!
– Ты должна их охранять, слышишь? Охранять! Они болявые!
Опасаясь новых возражений, она сунула Леночку в бельевую тумбу и поспешила к выходу из госпитального корпуса. На дворе оказалось пустынно. И Никодимка и эсэсманы куда-то запропали. За забором гремели одиночные выстрелы, слышалась какая-то возня. Где-то вдалеке гудели двигатели. Гаша побежала в сторону реакторной.
Впервые оказавшись в реакторной, Гаша долго принюхивалась и прислушивалась. Наконец она решилась пройти по затоптанным, скрипучим доскам коридора. Она шла, заглядывая в каждую дверь. В реакторной царил хаос, как после поспешного бегства. Часть оборудования уже была вывезена. Остальное – все, что невозможно было увезти, – переломали, перебили, раскурочили. Под ногами скрипело битое стекло, за ботинки цеплялись завитки упаковочной стружки. Вот и кабинет доктора Куна. Здесь по-прежнему царит полный порядок, и даже зеленая лампа не погашена.
Она вышла на середину комнаты и, зажмурив глаза, попыталась представить себе пистолет. Черный, блестящий, в коричневой потертой кобуре. Отто снимал его вместе в портупеей и бросал на диван, на скамью в предбаннике, на кровать – куда придется. Гаша глянула на диван, на груду тряпья, сваленную на него. Поверх солдатских одеял лежал овчинный тулуп, тот самый, который Отто носил в самые лютые холода. Из-под одеял до самого пола свисал черный ремень портупеи. Гаша кинулась к дивану, потянула за ремень. «Вальтер» глухо ударился о давно не мытый пол. Гаша сунула кобуру за пазуху. Надо бежать! Скорее в госпитальный корпус… Нет! Сначала проверить, заряжен ли. Она расстегнула кобуру, долго рассматривала пистолет, вертела и так и эдак. Наконец, уже почти отчаявшись найти решение, снова прикрыла глаза. Вот пистолет у нее в руке, вот она снимает его с предохранителя и делает серию выстрелов. Пули ровно, одна к одной ложатся в мишень, стреляные гильзы отскакивают в сторону. Патроны кончились, надо перезаряжать. Гаша открыла глаза. Неуловимое движение, и магазин пистолета у нее в левой ладони. Через ряд отверстий видны пули – магазин полон. Гаша успела поставить магазин на место и сунуть «вальтер» в карман, когда в кабинет вошел Отто.
– Глафьирья? – он казался смущенным. – Ты здесь? Зачем? Напугана?
– Да…
– Не стоит. Но лучше тебе идти прочь, в госпиталь… пожалуста…
Гаша смотрела на него в растерянности. «Вальтер» согрелся в ее руке и оттягивал карман. Внезапно грянула автоматная очередь. Ей отозвалась вторая. Что-то затенькало на низких тонах. Наверное, пулемет. Стреляли не так уж далеко, на окраине села.
– Прячься, миля Глафьирья! – попросил Отто. – Прячься, ягодка, прошу!
Он схватил Гашу за локоть и принялся оглядываться в поисках убежища. Но из крупной мебели в его кабинете были лишь стол, диван и шкаф для бумаг с остекленными дверцами. Отто сжимал Гашу в объятиях, вертел головой, в глазах его стояли предательские слезы.
За шумом перестрелки они не услышали шагов Авроры. Она закричала, в ее словах слышались и страх, и ревность, и справедливый упрек. Гаша наблюдала за ней вполглаза, всецело занятая предохранителем «вальтера». Предохранитель звонко щелкнул, но ни Аврора, ни Отто не услышали этого, всецело занятые друг другом.
И вдруг Гаша вновь увидела образок – лик Богоматери на золотой фольге в обрамлении рубинов и аметистов. Но Аврора вцепилась ей в косу и дернула. Гаша, взвыв от боли, ударила Аврору по лицу рукояткой пистолета. Превозмогая боль, смаргивая предательские слезы, метила расчетливо в переносицу и не промахнулась. Не ожидавшая сопротивления соперница снопом рухнула на пол.
Гаша наклонилась, внимательно, будто зачарованная, посмотрела, как стекают струйки крови из рассеченного лба на пол по вискам, ухватилась за образок, дернула. Тот не поддавался. Совершенно позабыв об Отто, Гаша попыталась перегрызть кожаный витой шнурок зубами. Но неожиданная боль сковала ее, заставив разомкнуть зубы. Ухватившись за косу возле затылка, Отто вынудил ее подняться на ноги.
– Wilder rock! Stola mein Gewehr![84]
По щекам Гаши потоком лились слезы. Она беспорядочно махала руками, пытаясь вывернуться. Пистолет с глухим стуком упал на пол.
Отто несколько раз ударил ее по голове кулаком.
– Фашист! Гадина! – голосок звенел, подобно дверному колокольчику.
Гаша подняла голову. Сначала она увидела черное дуло пистолета, а потом огромные, неизбывной небесной синевы глаза. В дверях кабинета стояла Леночка. Девочка держала пистолет обеими руками, да так ловко, словно перед этим долго упражнялась на стрельбище.
– Не промахнись, родная! – прошептала Гаша. – Что угодно, только не промахнись!
Отто упал замертво после первого же выстрела. Но Леночка продолжала палить. Оконное стекло брызнуло осколками. Со стороны улицы, где-то совсем рядом с больничной оградой, снова ударила короткая очередь. Аврора вскочила на ноги, кинулась к окну – и была такова. На острых краях разбитого стекла повисли лоскуты ее одежды.
– Убежала, трусиха! – хладнокровно проговорила Леночка.
Прежде чем покинуть кабинет Гаша удостоверилась: Отто мертв. Еще пару минут заняли поиски запасной обоймы. Гаша перезарядила «вальтер», сунула его в карман, схватила Леночку за руку.
– Бежим, родная!
– Только я с тобой, с тобой, с тобой… – приговаривала та, быстро перебирая ножками.
Они спешили через двор к госпитальному корпусу. Свежий снежок уже превратился в ледяную корку. За забором по-прежнему глухо тарахтело и ухало. Леночка прикрывала голову свободной рукой, но ни разу не оскользнулась, и не заплакала, и не забоялась!
В госпитальный корпус вошли крадучись, прижимаясь спинами к холодной стене. Гаша прислушалась. Все делала так, как учил Костя. Прикрыла глаза, чтобы увидеть. Заставляла себя оглохнуть, чтобы услышать. И она увидела, и услышала. Костя и Вовка были там, и еще – враги. Врагов больше. Сколько их? Гаша втянула носом воздух. Она слышала свое дыхание и биение сердца. Один, два, три, четыре. Зибель и Рейнбрюнер. Имен остальных она не знает.
– Мы станем зверями, чтобы вас убить. Мы вцепимся в вас когтями, мы порвем вас зубами… – Гаше чудилось, будто Леночка говорит это вслух, и она зажала ей рот ладонью. Но голос девочки продолжал звучать так внятно, словно ему ничто не препятствовало.
– …Мы сожжем ваши тела и развеем по ветру. Не останется вашей памяти, не останется могил. Никто не заплачет о вас…
– Перестань же, родная! – прошептала Гаша, и голосок Леночки умолк.
Рядом с входом в палату стоял старый ларь. В него венгры-охранники складывали грязные бинты.
– Полезай в ларь и сиди там, – приказала Гаша, и Леночка повиновалась.
Дверь в палату оказалась распахнутой. Одну из створок подпирала обшарпанная тумбочка без дверей. Гаша притаилась за ней, вытащила из кармана «вальтер», прицелилась. В магазине восемь патронов. Эсэсовцев четверо. Ну что ж, на каждого по два, для верности…
Гаша слишком поздно расслышала шаркающие шаги и перестук клюки. Она не успела обернуться. Мир померк, исчез, растворился в чернильном небытии. Звуки отдалились, но не исчезли совсем.
Где-то вдали ухали разрывы, слышался тявкающий баритон Зибеля, что-то мерно постукивало, отбивая рваный ритм. Под аккомпанемент странного хохотка где-то рядом подвывала Леночка.
– Гашенька, родненькая… – стонала она. – Очнись, миленькая…
– Ты цела, девочка? – прошептала Гаша.
– Цела, – Гаша услышала знакомый Леночкин запах, почувствовала на щеке прохладное прикосновение. – Я здесь, родненькая. Мне стра-а-ашно!
– Чего вдруг? – Гаша попыталась пошевелиться. Голова отозвалась страшной болью.
– Он тебя по голове палкой тюкнул, – сообщила Леночка. – У тебя на голове шишка.
– Сиди тихо! – прошептала Гаша.
Теперь она понимала, почему так темно. Наступил вечер, а света в госпитальном корпусе не зажигали, да и упала она ничком, лицом вниз. Немало труда стоило приподнять голову и осмотреться. Прямо перед собой она увидела распахнутую дверь палаты.
– Он забрал пистолет, – пояснила Леночка. – Я не высовывалась.
– И теперь сиди тихо… сиди… – и Гаша поползла к входу в палату.
Нетопырьевич по обыкновению приплясывал вокруг своей клюки. Двое эсэсманов под присмотром Зибеля совали в жарко пылающую топку буржуйки смятые листы. Рейбрюнер сидел на табурете, широко расставив ноги. Голенища его начищенных сапог отражали языки пламени.
– Доз-з-звольте обратитс-с-ся, вашесият-т-тство, доз-з-звольте, – щебетал Нетопырьевич, аккомпанируя себе клюкой.
– Was willst du, Greis?[85] – рыкнул Зибель.
– Спешил на помощь вашему сиятству… – бормотал Нетопырьевич, брызгая слюной. – И страх превозмог, и пуль сумел избегнуть. А что на улицах творится! С-с-светопреставление! Ад!
– Was?[86]
Внезапно Нетопырьевич откинул в сторону клюку и вскочил на шаткий столик, стоявший посреди госпитальной палаты.
– Was für ein Zirkus? Runter![87] – рявкнул Зибель.
Нетопырьевич не слышал его. Они бил чечетку. Тяжелые, покрытые коростой грязи ботинки в немыслимом темпе барабанили по поверхности стола. Хлипкие ножки кренились вправо и влево, угрожая уронить незадачливого танцора.
Рейнбрюнер достал из кобуры «вальтер». Точно такой же Гаша совсем недавно держала в руке. Имела, да потеряла… Она заметила, как Костя зыркнул в сторону пистолета. Наверное, Зибель думал, что русские парни скованы наручниками, что оковы их надежны. Но Гаша, чуть не вскрикнула от радости: Костя просто держал Вовку за руку, делая вид, будто прикован. Делая вид!