Татьяна Беспалова – Мосты в бессмертие (страница 59)

– Я не поеду в Вену, – проговорил он. – А эти… ученые доктора, если и поедут, то только в гробах.

Гаша вздрогнула.

– Ты спасала меня, – продолжал он. – Так спасай же до конца. Надо добыть оружие, и ты знаешь, где его взять.

– Не знаю… – растерялась Гаша.

– У того лощеного хлыща, – Костя раскрыл глаза и пронзительно глянул на Гашу. – У твоего сердечного друга есть пистолет. Укради его.

– Я не умею красть…

– Учись.

– Я не знаю, где он хранит пистолет.

– Пистолет в кобуре, а кобура в укромном месте, – Костя принял назидательный тон. – Найди его. Я научу, как найти.

– Я не стану. Одно дело – колоть физраствор вместо препарата, а оружие – это другое…

– Убивать все равно придется. Взять в руки оружие.

– Нет!

– Придется… Оружие должен обрести каждый. Только так добудем победу.

– Ты говоришь как политрук… – Гаша пыталась возражать, а у самой перед глазами стояла Надежда с окровавленным топором в руках.

– Я на Москве вором был, – внезапно сказал Костя. – И когда надо было спереть что, а квартира или склад велики, а цацки запрятаны бог знает куда, я их находил. Закрою глаза и ищу.

– Ты о чем это? – насторожилась Гаша.

– Укради пистолет…

Гаша уставилась на Костю так, будто видела его впервые. Глаза его были широко открыты и полны осмысленной ярости. Той самой ярости – жестокой, внезапной и всесокрушающей.

– Я не смогу… – Гаша снова испугалась.

– А ты не бойся, – попросил он. – Помнишь, ты потеряла… Что, бишь, это было? Припомни…

И она припомнила. Это случилось с месяц назад, когда Костя вышел из небытия и впервые заговорил с нею. Тогда она потеряла пузырьки с препаратом. Как обычно, заполнила шприцы физраствором, а пузырьки спрятала, не успела сунуть в топку буржуйки. И как только он догадался, едва живой, снулый, беспомощный.

– Вспомни, – настаивал Костя. – Прикрой глаза, представь себе искомый предмет. Ну!

– Сейчас? – отозвалась Гаша.

– Нет. Сейчас не надо. Ступай туда! – он махнул рукой в сторону реакторной.

– Но как я туда пойду? Зачем?

Костя усмехнулся.

– Ты же ходишь к нему. Правда?

– Когда позовет…

– Но он же нравится тебе, а теперь ему некогда. Позабыл, отвлекся, так бывает, – он снова усмехнулся лукаво, зло, с издевкой.

– Тебе не все равно? – смутилась Гаша.

– Да наплевать, конечно, – Костя зашевелился, заерзал. – Но у него есть оружие! Есть!

Объятия Кости внезапные, крепкие, возбуждающие, застали ее врасплох. Он оказался необычайно силен для умирающего. И дыхание его было горячим и чистым – совсем не таким, как бывает у смертельно больных.

– Что ты творишь? – прошептала Гаша. – Увидят! Ты выдашь себя…

– Главное, чтоб ты меня не выдала, когда уж столько сделала. Иначе зачем?

– Отпусти!

И он разомкнул объятия, снова привалился спиной к стене.

– Повтори урок, – попросила она. – Повтори!

Он глубоко вздохнул и начал.

– Закрой глаза. Представь, что ты слепа и глуха. Ну!

– Я слепа и глуха, – отозвалась она.

– Молчи! Не отзывайся! – приказал он. – Делай! Давай! Старайся! Представь вещь, которую ты ищешь. Позови ее. Как следует позови, и она отыщется. Пробуй! Старайся! Ты слепа и глуха! Ну!

Откуда берется у человека сила? Сестра Женя всегда уверяла ее, что сила обретается систематическими упражнениями: бег, зарядка, обливание холодной водой, умеренность в пище.

«Ты должна привыкнуть к лишениям. Только тогда ты станешь сильной!» – так говорила она, но Гаша не соглашалась.

«Ты должна забыть о собственных интересах во имя родины», – так уверяла ее Женя, но Гаше и это казалось странным.

Гаша перенесла утраты, приложила нечеловеческие усилия для спасения близких, привыкла к страху и постоянному сосущему голоду, притерпелась к чужому дому и прихотям Отто. Каких еще лишений потребует от нее судьба? Откуда взять ей силы? Гаша глубоко вздохнула, почувствовав, как пальцы на руках и ногах согреваются. Весеннее солнышко светило ей в лицо, покрывая свежим румянцем бледные щеки. Теплые его лучики нагрели старую, засаленную телогрейку, проникли под полотно колючего, вязанного из козьей шерсти платка, защекотали шею, обожгли губы. Солнышко слепило, и Гаша сомкнула веки. Внезапно она узрела Отто, холодного, немощного, с душой, полной нехорошими предчувствиями и сомнениями. Он тщеславно негодовал на судьбу, он жаждал любви, а сам-то любить не мог, не умел…

– Калека, – усмехнулся Костя. – Увечный.

– Ты о чем это? – сонно спросила Гаша.

– Я о твоем… любовничке. Он уж который день приезжает в госпиталь на легковушке. Так и вываливается наружу в шинели нараспашку. И пистолета при нем нет. Оружие или дома у него, или там… – Костя неопределенно махнул рукой в сторону реакторной.

– Где? – всполошилась Гаша.

– Не бойся, – Костя снова обнял ее. – Ступай в его кабинет. Сделай вид, что соскучилась, а сама поищи.

Внезапно сделалось так холодно, словно солнышко погасло. Гаша открыла глаза. Перед ними стоял вислоусый Фекет.

– Глафьирья добрюдуша, – проговорил он, коверкая русские слова. – Обнимат, целоват зюлдат сдовет…

– Пойдемте, – проговорила Гаша, поднимаясь.

Она увела Костю в палату. Шагая по госпитальному коридору, Костя тяжело опирался ей на плечо, но ступал твердо.

– Притвора! Ах, притвора! – шептала Гаша, заталкивая его в провонявшую карболкой палату. – Да ты здоровей меня, да ты….

Прежде чем упасть на матрас, Костя снова обнял ее. Крепко обнял.

– И не противно тебе, – шептала Гаша, пытаясь высвободиться из его объятий. – И не брезгуешь… Я – грязная, я – плохая… шлюха, овчарка…

– Я всякой грязи навидался, – усмехнулся Костя. – И ты не грязней других-прочих…

Поцелуи его были странны. Они и животворили, и причиняли боль. Жарко целовал он, совсем не так, как Отто…

Второй ее подопечный оказался человеком совсем другого сорта: покладистый, послушный, почтительный. Принимая из гашиных рук пищу и лекарства, всегда норовил поцеловать тыльную сторону ладони. Его запекшиеся губы постоянно бормотали одно и то же слово:

– Спасибо… спасибо… спасибо…

Она долго не решалась спросить его имя. У каждого из «пациентов» доктора Куна был порядковый номер, кличка, на которую их обязали отзываться. И они отзывались, пока могли. Но настал день, когда номер сорок два остался в палате один, и тогда-то он сказал Гаше:

– Называй меня Вовкой или Спирей – как больше нравится.

– Мы должны подчиняться приказам начальства, – ответила Гаша. – А оно считает, что у тебя нет имени.

– Тогда почему?..