Татьяна Беспалова – Мосты в бессмертие (страница 32)
– Они там! – Фролов рассматривал мост через полевой бинокль. – Ты видишь их, Велемир?
– Нет, – коротко ответил политрук.
– Ну где же Ивлев с минометом, а? – не отрывая глаз от бинокля, спросил Фролов.
– Я тута, товарищ командир батальона, и весь расчет привел. Еврея Ливерпуля до товарища лейтенанта сопроводил. Связь-то есть ли?..
Фролов хмуро молчал.
– Значит, есть…
– Миномет исправен? – спросил комбат.
– Исправен! Только прицел немного повредился…
Фролов отнял от глаз бинокль и посмотрел в густо покрытое конопушками лицо Ивлева.
– Изготовиться к стрельбе! – приказал он.
– Попадание мины в быка[31] может нанести урон мосту, – веско сказал политрук.
– А если они подорвут этот самый бык? Они в дыры тротила насовали целый баркас. Ивлев, ты готов?
– Так точно!
– Ну-ка, шугани их.
– Товарищ капитан, позвольте обратиться? – не выдержав, вмешался Костя.
– Что? Ты? Надо встретить их, как поднимутся на берег, ясно?
– Шугануть – само собой, но я мог бы… – Костя помедлил, прикидывая возможности.
– Что? Не тяни! Время уходит.
– Пусть Ивлев шуганет, а я уж постараюсь довести дело до ума.
И Костя, сняв с шеи автомат, полез на бруствер окопа.
– Эй, ты хоть гранаты-то возьми, – прошептал ему в спину Ивлев.
– И помни установку: сохранить целостность моста любой ценой! – проговорил политрук.
– Агитируй бакланов, товарищ батальонный политрук… – пробормотал Костя себе под нос.
Он, сжимая финку зубами, полз по изрытой взрывами земле к тому месту, где полотно железной дороги взбегало на мост. На колее все еще стояла дрезина. Пулеметчик сидел в гнезде, со всех сторон обложенный мешками с песком. Второй номер его также оставался начеку. Они вертели круглыми головами и о чем-то тихо переговаривались. Костя справедливо полагал, что подрывники, причалив к берегу, поднимутся на железнодорожную насыпь и попытаются укатить на дрезине. Ползком, под насыпью, он миновал дрезину и взобрался на железнодорожное полотно. Пулеметчики на дрезине неотрывно смотрели в сторону города, туда, где в перепаханной взрывами рощице в устье Темерника притаился старшина Лаптев со взводом солдат.
За спиной глухо хлопнул миномет. Костя вжался животом в ребристую поверхность между рельсами. Мина ударила по мосту. Дробно застучали осколки. Что-то тяжело ухнуло в воду. Немцы на дрезине завозились.
– Auf dem Wege jemand da, Kurt…[32] – услышал Костя.
Снова холопок миномета, но Костя, не дожидаясь разрыва мины, кинулся к дрезине. Первый немец не издал ни звука, когда изделие рук Савки Прыща вонзилось ему между пятым и шестым позвонками. Зато второй, Курт, успел выстрелить из пистолета. Наверное, держал его под руками, наготове. Ему ответил шквальный огонь из схрона в устье Темерника. Костя, лежа на дощатой платформе дрезины, слышал, как в мешки с песком, словно шила в мягкую плоть зазевавшегося фраера, вонзаются пули. Стрельба прекратилась так же внезапно, как и началась. Костя выждал, прислушиваясь. Немец в гнезде не шевелился.
– Kurt, du lebst? – тихо позвал Костя. – Ich bin es, Hans…[33]
Ответа не последовало.
– Значит, мертв, скотина, – внятно произнес Костя.
Ему ответила тишина.
Со стороны моста не доносилось ни звука. Но они были там! Они спустились с мостового подбрюшья и теперь чалились к берегу в лодчонке. Костя осторожно, стараясь не потревожить своих, вылез из гнезда на дрезине, спрятался в тени у нее под боком. Вот лодка вошла в прибрежные камыши. Эх, прав Спиря, не настоящая это река, а полноводное болото. Вода в нем щедро разбавлена кровью и слезами. Дно не то илом устлано, не то человеческими останками. Вот они выпрыгнули на берег: один, два, три. Ну, с Богом…
Первого немца Костя убил сразу, едва его голова показалась над краем насыпи. Немец, раскинув руки на стороны, завалился назад и укатился в камыши. Второй не побоялся наброситься на Костю, но стрелять почему-то не стал. А напрасно. Костя слышал, как он хрипел где-то в темноте, под колесами дрезины. Третий упал в Костины объятия, сраженный пулей снайпера. Этот третий нес на себе взрывное устройство. С мертвеца, лежавшего за мешками на дрезине, Костя сдернул плащ-палатку. В нее он увязал и взрывное устройство, пистолеты и боеприпас убитых им немцев. Не забыл собрать у мертвецов часы и сигареты. Узел получился превеликий и тяжеленный.
– Дело сделано! – внятно произнес Костя в темноту. – Взрывное устройство у меня.
– Так проори об этом погромче! – ответили ему сумерки голосом старшины Лаптева.
– Выходите, товарищ старшина! – усмехнулся Костя. – На берегу немцев больше нет, ручаюсь!
– Проснись!
Костя открыл глаза. Над ним висел купол предзимней небесной синевы, редкие облачка неподвижно висели на нем, подобно заплаткам. Снег перестал, стало холодновато.
– Хорош дрыхнуть! – Спиря снова пихнул его в бок. – Тихо так… Аж жуть берет… Почему так тихо-то, а?
– Ясно. Будет налет. – Костя зевнул. – Вот и будет тебе шум.
– Вставай! – не унимался Спиря.
Костя вскочил. Отбросил в сторону и шинель, и плащ-палатку. Выпустил в пространство драгоценный, нагретый воздух, принялся разминать затекшие ноги. Лужица, с вечера стоявшая на дне облюбованной Костей и Спиридоновым воронки, покрылась молодым ледком. Где-то, пока еще совсем далеко, за Доном гудели двигатели самолетов, но не тех, что сбрасывали бомбы на Москву. Это были другие самолеты, похожи на ТБ-3, с которого они десантировались на руины Ростова-на-Дону. С противоположной стороны, оттуда, где окраины Ростова смыкаются с задонской степью, тоже летели самолеты. Костя нашарил каску, сунул руки в рукава шинели.
– А как насчет пожрать? – спросил он у Спиридонова.
– Так мост еще не разминировали, – шепотом ответил тот. – Там, под полотном, саперы так и сидят, в лодки взрывчатку грузят. Много ее позакладывали! Как разминируют: с того берега харчи привезут. Так-то оно. А пока…
Его голос потонул в реве моторов. Штурмовики прошли у них над головами. Костя насчитал десять штук. Навстречу им из-за ясного горизонта выскочило звено истребителей. Вот один из них, покачав крылами, пошел на снижение. Лучи утреннего солнца заиграли у него на крыльях. Костя разглядел черные кресты свастики.
– Надо ныкаться, Спиря, – хмыкнул Костя. – У нас на Москве в такие минуты все ломились в убежище.
Первую бомбу штурмовик сбросил в трехстах метрах от их позиции, не далее. Остальные принялись опорожняться в черте города. «Мессершмитты» вились вокруг них, как оводы вокруг овец. Они кружились, жаля противника пулеметными очередями, зудя моторами до тех пор, пока один из штурмовиков не загорелся. Послышался отвратительный, на повышающейся ноте вой, словно не бездушная машина неслась к земле, а учуявшее близкую гибель раненое животное…
Костя со вчерашнего дня приметил на уклоне берега сохранившийся после обстрелов и бомбежек подвал. Видимо, сам домик был небольшим: пара этажей, одно парадное, но подвал оказался крепким, и Костя шмыгнул в щель между нависшей балкой и перекореженной дверью. Через пару минут на него обрушилась твердая тяжесть Спиридонова.
– Не туда бомбы сбросили, – буркнул он. – Промахнулись и чуть не по своим. Так-то оно.
– Ты тут крамолу не разводи! – Костя погрозил темноте кулаком.
– Нешто не боишься? – засопели в ответ из мрака.
– Всего бояться – лучше и не жить! – Костя шумно зевнул.
Спиридонов на мгновение умолк, словно раздумывая.
– Ты – бандит. Так-то оно, – заявил он наконец. – Видел я, как ты резал немцев одного за другим. Невмоготу стало дальше смотреть на такие дела, вот и снял третьего. Моя-то бабка, слышь, кур колет и то хоть лицо сморщит, а ты…
– Они же немцы. Ясно сказано – немцев убивать без пощады. Смерть врагу и все такое.
– Нет, ты бандит, – стоял на своем Спиря. – Я видел, как по карманам шарил. Сигареты, часы, даже немецкие деньги. На что они тебе? Я был в Москве. Видел, как там все у вас устроено. У нас – лес, река. На сто верст вокруг каждый каждого в лицо знает. Если кто чужой явился – всем заметно. Так-то оно. У вас – каменные дворы, закоулки. Народищу – тьма. Всяк другого знать не желает. Вот ты встанешь в подворотне с ножичком своим, с тем, у которого деревянная рукоять. Он как раз на крупного зверя, на такого, как человек… Ты хоть и тощий, а сытый. А на Москве я видел голод. У людей лица серые, некоторые едва живы, а ты сытый и веселый. Всем напасть – тебе праздник. Всем беда – тебе игра. Так-то оно.
– Не смеши меня, – улыбнулся Костя. – Ну какой из меня грабитель? Бывало, попросишь у доброго человека сотенную бумажку. Так мне всегда по-хорошему давали, без дураков. Так и жили-поживали мы с бабушкой – кто что подаст, тому и рады. Что смотришь букой? Не веришь?
– Тебе ли видеть во тьме кромешной, куда я смотрю и как? Я вот только изумляюсь, – отвечал Спиря. – Вот ты и москвич, и новобранец – пороху не нюхал, и молодой совсем человек – бороды не бреешь, а положил пять фрицев единым чохом. Как так? Борьбе учился? Какой? Я читал книжку о разных видах борьбы. Про Красноярский цирк. Может быть, ты циркач?
– Нет, – ответил Костя. – Из всех видов борьбы, полезных для этих мест, я знаю только немецкий язык.
– Да, стреляешь ты плохо, – заметил Спиря. – Но это не немецкий, я тебя за пару дней обучу. И станешь ты тогда не только убийцей, но и охотником… Кажись, с небес все упало, что богом отпущено было? Пойдем! Учить тебя буду.