Татьяна Беспалова – Мосты в бессмертие (страница 33)

И он протянул Косте автоматическую винтовку.

Наутро через мост пошла техника. Политрук, неотрывно смотревший на противоположный берег в окуляры бинокля, возвестил о том на весь окоп.

– Пошли! – радостно бормотал он. – Танки!

– Пушки видишь? – строго спрашивал его Фролов. – Товарищ комдив обещал придать мне две батареи пушек.

– Вижу! – радостно отвечал политрук. – Вижу коней, запряженных цугом, вижу орудия, но они пока на берегу, кажется… Эх, туман мешает!

– Туман нам помогает. Небо пусто.

– Почему так медленно? – недоумевал политрук.

– Не волнуйся. Большие дела творятся неспешно, – отвечал Фролов.

Костя сидел в окопе неподалеку от них. Из уютного укрывища в подвале вездесущий старшина Лаптев их извлек еще на рассвете. Извлек и заставил рыть окопы. Сюда же он пригнал бог весть где скрывавшегося рядового Кривошеина и старого солдата Степу Верещагина. Так с самого рассвета и до середины дня Костя со товарищи ковырялись в волглой земле, расширяя и углубляя линию обороны. Верещагин, старослужащий восемьдесят пятого отдельного батальона, призвался в армию в сороковом году, осенью. Вместе с Фроловым выходил из Киевского котла. Вроде и приятель Ивлева, а совсем другой. Костя с недоумением посматривал на его бледное, чахоточное лицо, на светлые, подернутые серебром седины волосы, в углах рта глубокие складки. Который год Верещагину? По костиным расчетам получалось никак не более двадцати. Вроде цел-невредим, но будто уже мертв.

Неподалеку, в штабном блиндаже, орал в телефонную трубку Фролов. Связь с противоположным берегом была установлена, очаги сопротивления противника подавлены. Над Ростовом повисла вязкая, сонная тишина. На городских улицах и среди руин зашевелилась жизнь. Сначала к ним в недорытый окоп пришла мокрая, изголодавшая кошка. Глядя, как она с оглушительным хрустом пожирает что-то, Костя слушал крики Фролова, убеждавшего кого-то на противоположном берегу в срочной необходимости доставить им пищу. И правда, жрать хотелось нестерпимо. Но что такое их добровольный, осознанный голод по сравнению с голодом неразумной, привыкшей жить рядом с человеком в довольстве твари?

Из тумана выскочил лейтенант Перфильев собственной персоной. Тот самый красавец Перфильев, которого, впервые увидав на московском призывном пункте, Костя сразу и безвозвратно похоронил. Больно лягнув Костю в плечо, Перфильев сиганул через окоп над их головами. Через мгновение в командирском окопе завозились, радостно запричитали.

– Надо же… Жив еще, – пробормотал Костя, потирая ушибленное плечо.

– Все еще жив! – прокричал обрадованный политрук в соседнем окопе, словно расслышав Костины слова.

– В Каменоломнях[34] засели… Думаю, не больше батальона, но с пушками… Окапываются, сволочи… – Перфильев не мог отдышаться, слышно было, как он громко глотает. – А нам-то что? Что?! – спросил лейтенант, напившись.

– Оставаться на мостах, – мрачно ответил Фролов. – Защищать их, что бы ни случилось. Нам приданы две зенитные батареи. Из-за реки подойдут пушки. Приказ – смотреть в оба. Возможны диверсии и прочий сволочизм…

– …В городе полно трупов. – Перфильев по-прежнему тяжело дышал. – …А мне надо назад, на Аксай… Я роту без себя оставил… Нам бы пополнение…

– В городе полно немцев, не всех вычистили, – в унисон ему отозвался политрук. – Лаптев слышал стрельбу, совсем неподалеку…

– Отставить панические настроения! – рявкнул Фролов. – Значит, говоришь, Каменоломни…

– Танки! – прервал его политрук.

Костя, отбросив лопатку, выполз из окопа на земляной бруствер. Из плотной пелены тумана выбегали арки моста. Скрежет доносился оттуда, из-под арок, из тумана. Косте доводилось слышать танки лишь раз, но этот надсадный, на высокой ноте вой и металлический скрежет он запомнил. Они невыносимо медленно ползли по мосту, наставив на город черные зраки орудийных стволов. Впереди танковой колонны шел человек в распахнутом тулупе, с непокрытой головой и в наушниках. Он водил из стороны в сторону миноискателем, время от времени замирал, чутко прислушиваясь. От реки к полотну моста поднимался густой туман. Ноги сапера тонули в нем, и Косте казалось, что человек этот шагает по облакам. Танковая колонна медленно ползла следом за ним. Бронированные монстры приноравливались к неспешному шагу человека. Орудийный ствол переднего танка нависал над его головой, подобно благословению страшного воинственного божества.

– Ишь, Швыряйло, смельчак, – пробормотал политрук, не отнимая от глаз бинокля. – Такой же, как ты, товарищ капитан.

– Такой да не такой, – огрызнулся Фролов. – Этот проходимец потому и жив до сих пор, что чует опасность. Чует! Нет-нет, ты посмотри, как он идет, словно балерина к рампе на комплимент!

А человек в белом тулупе уже миновал надводную часть моста. Скрежет и вой становились все громче, и Костя сполз на дно окопа.

– Эх, пожрать бы… – это были первые слова, которые Костя услышал от Верещагина в тот день.

– Так, может быть, следом за танками и пехота до нас докатится, а с ней и кухня, – сказал отзывчивый Спиря. – Тогда и пожрем. Так-то оно.

По левую и правую сторону от моста на берег лезла пехота. Переправлялись кто во что горазд. В ход пошли все подручные плавсредства, включая связанные друг с дружкой проводами телеграфные столбы. Вымокшие, промерзшие до костей солдатики собирались в серые косяки и брели мимо окопавшегося батальона Фролова куда-то в глубь города. А слева, вдоль железнодорожного полотна, шли, набирая скорость, танки. Шум моторов мешал Косте расслышать разговоры в командирском окопе. Наступала их вторая ночь в Ростове-на-Дону…

Утром следующего дня осуществились Спирины мечты о еде.

– Тут есть мясо! – Вовка забавно шлепал губами, жадно поглощая содержимое котелка. – Ты ешь. Так-то оно. Чего смотришь? Или на Москве к пирогам одним привык?

– Да че там пироги-и-и… – протянул Телячье Ухо. – Мы вина рейнские пили и селедкой зажирали. Мы мандарины ели и зимой, и летом. Мы…

– Утихни, дядя Гога, – Костя пихнул его в бок.

Они сидели на дне окопа, грязные, вымокшие и счастливые уже тем, что наконец-то поели досыта. На поверхности земли, над их головами висел пасмурный, знобкий день начала зимы. Костя думал о Москве. Там Якиманку уж завалило снегом, и татарин Хайдулла с самого утра скребет снег на дворе большой деревянной лопатой. Костя высунулся из окопа, глянул на мост, на руины. Ни единой целой крыши вокруг, ни единого домишки, пригодного для ночлега. Между кирпичных осыпей и исковерканных останков, размалеванных свастикой, к ним пробирался старшина Лаптев. Он шел, не скрываясь, громко вороша подошвами сапог кирпичное крошево.

– Хорошо зарылись, одобряю!

Он соскочил в окоп, сел рядом со Спиридоновым, подсунув под себя полы шинели.

– Вымокли мы, дядя. Обсушиться бы, обогреться. Так-то оно. Да и ночевать-то как? В таком холоде разве уснешь? Да и зачем? Тихо ведь. Глянь, зенитки к нам уж прикатили с того берега. Тут расчеты зенитные кашей нас оделили, а теперь и поспать бы. Так-то оно.

– Отставить нытье, – задумчиво произнес Лаптев, закуривая. – Сейчас придут Свинцов и Марков, а вы ступайте в тот подвал.

– В котором вчера ныкались? – уточнил Костя.

– Да. И еще: поступил приказ сушиться. И еще: там, за каланчой хозвзвод расположился. Ступайте. Там каждому отпущено того…

– Водка? – уточнил Костя.

– Она, – вздохнул Лаптев.

К утру небо прояснилось, подморозило. Откуда-то с востока яростно задул влажный ветер, и стало вовсе погано. Так зябко, как никогда не бывает в Москве даже в самую лютую стужу.

Налеты немцев участились, и водная гладь Дона все чаще разрывалась фонтанами вздыбленной воды. Вот и этой ночью у них над головами непрестанно тарабанили зенитки. Дон бесновался, вторя им. Казалось, будто терзаемая разрывами тяжелых бомб река намеревается выскочить из русла, спастись, бежать в прибрежные степи, в сторону далеких кавказских скал, укрыться там от напастей войны, разбежаться мелкими озерцами по балкам и оврагам. Костя уснул, слушая, как тонны воды, вздыбливаемые взрывами, обрушиваются в реку.

Его разбудила тишина. Он открыл глаза, попытался пошевелиться. Тело плохо повиновалось ему, придавленное теплой тяжестью.

– Эй, Спиря! – засмеялся он. – Отползи-ка в сторону. Негоже пацанам в обнимку спать!

– Так-то оно теплее, – отозвался Спиря. – Мы с товарищами всегда так-то укладывались, если случалось в лесу заночевать.

В подвале пахло влажной цементной пылью, гарью и застарелым потом. Осторожно, стараясь не разбудить товарищей, Костя пробрался к выходу из подвала. За спиной сосредоточенно сопел Спиря.

А снаружи сверкало ослепительной синевой небо. Эх, благодать! Ни облачка! Солнце подсвечивало изломанный горизонт алыми лучами, мироздание наполняла тишина. Костя слышал, как донские воды шелестя накатывают на бережок.

– Хорошая погода, – буркнул Спиря. – Жди-пожди. Скоро наново прилетят, твари небесные.

Словно заслышав его слова, где-то вдали затарахтел пулемет. Через минуту ему ответил другой. Спиря втянул носом воздух, повертел головой.

– Это в городе палят, – проговорил он тихо. – Один пулемет – наш «максим», а другой, видать, трофейный, не наш. Эх, и по такой погоде люди воюют! Так-то оно.

Костя уселся на груду битого кирпича, возле лаза в подвал, закурил, повернул лицо к холодному солнышку, пытаясь обогреться его яркими, но скупыми на тепло лучами. Он испытывал радость уж от того, что бой шел где-то в отдалении, и пока это дело их не касалась.