Татьяна Беспалова – Мосты в бессмертие (страница 27)
– А эта девушка, русская, Глафира?..
Он вышел из горницы, шумно прикрыв за собой дверь.
Глава 5. Костя
Костя впервые летел на самолете. Он сосредоточенно посматривал на крепкую спину капитана Фролова. Что если страх оживет? Может ли такое быть? Костя навсегда расстался со страхом в один их тех длинных дней, когда от тифа умирала его мать. Точной даты безвозвратной гибели страха он не помнил – был уверен, что непременно последует за матерью. Но Костя не умер. Умер страх. Его скукоженное, иссохшее тельце он положил рядом с букетиком незабудок в материнский гроб. С того дня ему нечего стало бояться и он зажил спокойно. Пережив первую воздушную тревогу в бомбоубежище, среди оцепеневших от ужаса соседей, он не боялся. Потом, когда и женщины, и детвора, и конторские служаки попривыкли к бомбежкам и стало возможно, не привлекая внимания, шататься во время тревоги где вздумается – он не боялся. Когда стали распространяться ужасные слухи о том, что немец подходит к Москве – он не боялся. С середины октября, с той памятной встречи с капитаном Фроловым, бабушка, отправляясь на службу, неизменно уславливалась с ним о месте встречи, если к вечеру их дом окажется разрушенным или если в город войдут немцы. И он не боялся. Ныне, шагая в кромешной мгле по летному полю туда, где выстроились в ряд самолеты с большими белыми буквами ТБ на фюзеляже, – он не боялся.
Костя смотрел на горбатые силуэты своих командиров и товарищей. Они шагали по летному полю деловито, словно рабочие, торопящиеся на завод к началу утренней смены. Высокий, крепкий капитан Фролов, субтильный, юркий лейтенант Сидоров, полноватый политрук Хвостов, вислоусый старшина с простой фамилией, которую Косте никак не удавалось запомнить. Следом за комсоставом топали рядовые. Костя твердил незнакомые фамилии:
– Абросимов… Пименов… Рушайлов…
Никак не удавалось ему, привыкшему к метким воровским кличкам, увязать непритязательное обличье новых товарищей с их неблагозвучными фамилиями. А ведь может так случиться, что через пару часов они вместе вступят в бой, вместе, словно братья или близкие родичи, примут смерть. Эх, ненадежная компания! Рожи деревенские! Идти на опасное дело с такой шайкой он, Костя, ни за что не подписался бы! Один политрук чего стоит – задница толстая, будто у бабы, очечки на кривом носу, трандит без умолку о мужестве и стойкости, а сам едва стоит. Эх, если б не Фролов, ни за что не подписался бы на такое тухлое дело! Скучные люди… За плечами парашюты тащат и боятся. Ах, как боятся прыгать! Что же случится с этим вот староватым старшиной, когда немец присунет лезвие ножа к его дряблой шее?
– Скучно жить, если боишься, – тихо проговорил Костя, поднимаясь следом за лейтенантом Сидоровым по трапу самолета. – Не стану бояться.
– И то правда, – оборачиваясь, усмехнулся улыбчивый, верткий молодец. Он протянул руку для рукопожатия, и Костя сжал узкую, горячую ладонь. Сжал нарочно крепко, посмотрел в ясные, серые глаза прямо, с вызовом.
– Ого! – парень прыснул хохотом. – Зови меня просто Федькой, если такой сильный. Я – Федька Прытков, ординарец командира.
– Бойся не бойся – исход один: либо пасть в бою за родину, либо орден на грудь, а потом все равно пасть, – улыбнулся Костя.
– Отставить разговоры на борту! – рявкнул лейтенант. – А ты, рядовой э-э-э…
– Липатов…
– Липатов, прекращай ненужные разговоры. На борту разговоры только по уставу.
Самолетов оказалось пять. Костя приметил не только марку ТБ-3, но и серийные номера. Сердце екнуло. Северный полюс, папанинцы! Как он мог и мечтать о том, что полетит на таком самолете?
Он попал в комсоставскую группу. И батальонный политрук, и командир второй роты лейтенант Сидоров – все оказались с ним в одном самолете. Костя уяснил из разговоров: первая рота их отдельного десантного батальона во главе со старшим лейтенантом Перфильевым уже достигла района высадки. Они уже там!
Звено известных всему миру штурмовиков выруливало на взлетную полосу тушинского аэродрома. Костя услышал, как лейтенант сказал политруку вполголоса:
– Если все долетим – будет хорошо, ну а если…
– Не каркай! – огрызнулся капитан.
Неспокойно было во время взлета и потом, когда машина, рассекая крылами безлунную, пасмурную ночь, шла над землей. Костя, выворачивая шею, неотрывно смотрел в иллюминатор, надеясь хоть что-нибудь разглядеть во мраке. Слева от него ерзал бывший вор в законе по кличке Телячье Ухо, а ныне рядовой восемьдесят пятого отдельного десантного батальона РККА Георгий Алексеевич Кривошеев. Справа сосредоточенно смотрел в пространство сибиряк Вовка Спиридонов. В полумраке Костя видел, как шлепают его широкие губы. За гулом мотора слов не услыхать, но Костя был уверен – сибиряк молится. Костя уже и имечко придумал для нового товарища – Спиря. Так оно лучше, коротко и понятно, и созвучно с его, Костиной, кликухой.
Они расселись на скамьях, спинами к иллюминаторам, лицом друг к другу. В проходе между ними стояли ящики с боеприпасами и провиантом. Телячье Ухо непрестанно вертелся, отжимая Костю к каменному плечу сибиряка. А тот, недвижимый и молчаливый, прикрыл глаза и, казалось, уснул. В полумраке белели лица, слышались голоса, приглушенные ревом мотора. Их было в самолете человек тридцать. Костя попытался пересчитать всех, чтобы успокоиться, но сбился. Тогда он стал прислушиваться к разговорам.
– Сиди тихо, – говорил рыкающий бас в углу. – Сейчас главное добраться до места. На первый случай и мои ботинки сойдут. А там, когда тебя убьют, возьму твои ботинки. Они мне в самый раз.
– Я ботинки Шаповалу обещал, – отвечали ему. – Когда под Киевом Линчуку голову срезало, я эти ботиночки прибрал. Шаповал тогда сильно расстроился. Все таскался за мной, наблюдал. Но потом Иван Максимович приказал: по самолетам. Так что я пока при ботинках, а там – как судьба…
– Главное харчей вдоволь добыть, – говорил кто-то возле пилотской кабины. – Я до войны бывал в Ростове, знаю, где там и что. Растрясемся – голодными не останемся.
– Откуда знаешь, что в Ростов?
– А куда ж еще? До Берлина нам об эту пору не добраться…
– Отставить разговоры! – рявкнул зычный баритон, принадлежавший вислоусому старшине.
– Послушай-ка, товарищ политрук… – не выдержал Телячье Ухо.
– Обращаться по уставу! – сказал вислоусый старшина.
– Я в политическом смысле… Э-э-э… – Телячье Ухо скривил лукавую, лисью морду.
– Говори, Кривошеев, – отозвался политрук.
– Ну и дисциплинка… – никто не расслышал этих слов, произнесенных лейтенантом. Тот сидел как раз напротив Кости, изучал карту, ставя пометки карандашом.
– Прошу послать меня в самое пекло! – заговорил Телячье Ухо. – Желаю быть на острие борьбы за пролетарское дело. Пролить кровь желаю!
– Десантирование будет проходить в тяжелых метеоусловиях, – строго ответил ему политрук. – Оперативная обстановка в районе выброски десанта неясная и часто изменяется. Ваш командир – старшина Лаптев.
Политрук кивнул в сторону вислоусого старшины.
– Этот вот сундук, из лыка сплетенный? – Телячье Ухо ткнул рукавицей в сторону побагровевшего старшины.
– Отставить разговоры! – подал голос лейтенант. – Навязали нам всякого сброда без представления о дисциплине…
– Во-во! – не унимался Телячье Ухо. – Вместо работ товарища Сталина молитвы читают без утайки. Деревенщина! Да и велика ж Расеюшка! Не до каждого медвежьего угла дошли пролетарские агитаторы!
– Да ты сам-то кто таков? – не выдержал Спиридонов.
– А я как раз такой вот пролетарский элемент…
– Я так мыслю: урка ты. И ухватки, и харя у тебя лисьи. Наверное знаю: подвигов всяких на Москве насовершал, а теперь на фронт подался, чтобы наказания от пролетарской власти избежать. Так-то оно! – Спиридонов порозовел.
– Пролетарская власть! – фыркнул Телячье Ухо. – Не твоим кулацким хлебальником будь упомянута! Пролетарий он жилистый, поджарый, что твоя беговая лошадь. После трудового дня нормы ГТО сдает. А ты? Рожа шире печки. А пролетарий, он голодный, потому что сытыми бывают только буржуи!
– И урки. Так-то оно, – веско добавил Спиридинов.
– Вот ты и попался, сибиряк! – возликовал Телячье Ухо. – Посмотри на мое лицо, ну посмотри!
И он, перегнувшись через Костю, принялся дергать Спиридонова за рукав.
– Посмотри: я блэдный, рожа худая, живот впалый, – Телячье Ухо похлопал себя по животу. – Какой же я тебе урка? И откуда только слово такое узнал, а? Эй, Костян, ты много слов знаешь, скажи, ученый человек, в каком языке слово «урка» потребляется? Нешто в русском?
– Урка – это по фене, – хмыкнул Костя.
Он почуял за спиной какое-то неуловимое, стремительное движение, как будто между его затылкам, прикрытым новенькой каской и обшивкой самолета прошмыгнул юркий зверек.
– Уай! – пронзительно тявкнул Телячье Ухо.
Это Спиря легонько треснул ему по уху. Телячье Ухо притих, растирая ушибленное место, злобно зыркая то на лейтенанта, то на Спирю.
Их беседу прервал низенький, шустрый штурман, притопавший из кабины пилотов. В черном летном костюме, потертом шлеме, с парашютом за плечами, он был похож на большого навозного жука. Штурман сказал коротко:
– Время подлета – десять минут. Эх, не промахнуться бы! Видимость ни к черту.
Штурман склонился к плечу лейтенанта. Костин слух не мог разобрать ни слова, и он снова принялся читать по губам. Они говорили о плохой видимости, о сильных разрушениях в районе Ростова. Лейтенант несколько раз повторил незнакомое Косте слово Челтырь, Чалнырь? Чалтырь!