Татьяна Баззи – С.П.А.С. 107 (страница 2)

Часть первая

Влюбленные скалы

Интуиция – священный дар, разум – покорный слуга.

А. Эйнштейн

С. П. А. С.

107

Смысл этого названия прояснится от главы к главе для всех, равно как это случилось и с автором этих строк, который, надо сказать, сразу над ним и не задумывался в полной мере, разве только сейчас, когда события, описанные в произведении, достигли своего логического завершения, и книга почти готова к печати. Таинственные буквы, однажды случайно попавшие ему на глаза в отдаленном коридоре внутреннего экрана памяти, оставляли темным смысл их внезапно явившейся последовательности. Приходилось упорно гадать, не означает ли первая заглавная буква, предположим, Сенамотис, вторая – Посид̀оний (из Апам̀еи) и так далее, а СПАС говорит о спасении, но кого? Сразу и не подумаешь, что по мере выстраивания конструкции книги, когда готово было совершенно другое название, не кто иной, как герои произведения, сами раскрывали свою тайну, по-новому зазвучало «С. П. А. С. 107».

Главы, посвященные царю Скил̀уру, очутившиеся в середине произведения, кричали о таком разочаровании, одну из них так обуревало честолюбие, что невольно откликнулся искусственный интеллект, взявший, да и переместивший ее в самое начало книги, задав тон и всем последующим историям. С этого момента становилось ясным значение первой буквы «С» в названии книги – под ней скрывалось имя скифского царя Скилура.

ↂὫ

Танцующие Арг̀от вместе с Камас̀арией? Откуда они тут взялись? И что они делают среди этих странных людей. Вот и знакомые лица среди неясной толпы: маленький сын Скил̀ура, исчезнувший в двухлетнем возрасте, Ат̀ей с красивой белой бородой, Анах̀арсис с п̀осохом, вокруг которого обвил̀ась зеленая змея, а также загорелый до черноты испол̀ин с широким носом и стеклянными синими глазами. Человек, чье раст̀ерзанное сознание выплывало из тумана фантастического видения, огляделся кругом. Он очнулся от громкого звука упавшего предмета на каменные плиты; мужчина выпрямил спину.

Великий муж гордо восседал на высоком кресле, обтянутом золотистой тканью, и смотрел на грека – учетчика штемпелей и печатей Ксиф̀ареса, уронившего золотой слиток на пол. Сфраг̀истик дрожащими руками поднял драгоценный образец, вернул его на прежнее место и стал делать пометки на листах тонкой кожи, не решаясь поднять глаза на царя. Скил̀ур, как и Арг̀от, достойный исполнитель зав̀етов кочевых скифских родов, обожествлялся при жизни.

Грек, приглашенный самим Скилуром по рекомендации скифской аристократии Пантикап̀ея, был полномочен следить за чек̀аном монет, печатями, верностью составляемых карт земельных владений и прочего хозяйства, подвластного скифскому царю. Ксиф̀арес сидел и писал за столом, заваленным пер̀иплами, штемпел̀ями и печатями, необходимых при чек̀анке монет и упаковке товаров с другими государствами, а царь делал пометки на длинном листе папируса, край которого доходил до колена царя. Скил̀ур просматривал документы с непринужденным и независимым видом; гордая осанка его изобличала настоящего повелителя. Волнистые русые волосы государя были аккуратно зачесаны назад, открывая высокий умный лоб. Поправляя лист свободной левой рукой, правую – он всегда держал возле рукоятки короткого меча, красные ножны для акинака доставали почти до самого пола. Царь на людях не расставался с оружием.

Сдавалось или так было на самом деле, но Ксиф̀арес весь погрузился в работу. Греческая грамматика так и не принесла ученому мужу достойные плоды в Афинах. Сфраг̀истик угождал скромнице и под руку вместе с ней афинским олигархам, но не завоевал атт̀ическое сердце города. Тогда Ксифарес навсегда расстался с Афинами. По непредсказуемому стечению обстоятельств, ему пришлось оказаться в Пантикап̀ее у босп̀орского царя Перис̀ада ⅠⅤ, где он несколько лет занимал почетную должность по контролю четкости штемпелей на товарах, отправляемых за границу. Он сменил местного сфраг̀истика, который первым стал наносить на черепицу, производимую в Пантикапее, клейма «ПANTI», обозначавших не царский титул, а название города; позже грек даже преподавал грамматику сыну царя, будущему Перисаду Ⅴ.

Ксиф̀арес за долгие годы службы на Боспоре снискал уважение Арг̀ота и всей скифской аристократии. Князю Мелос̀аку, боспорскому скифу, имевшему свое конное войско, стоило больших стараний переманить ученого грека из Пантикапея в Неаполис. Но Скил̀ур положил впечатляющее вознаграждение, и Ксиф̀арес согласился, однако, утаив, что главной побуждающей причиной к отъезду из большого города, где ученый муж был окружен почетом и достатком, было усиливающееся внимание со стороны лохага и Перисада к его дочери Евпсихии, не питавшей симпатии ни к кому из царственных особ. Желание избежать конфликтной ситуации, зачатки которой прозорливый грек обнаружил задолго до того, как могло разразиться несчастье, и ускорило перемещение отца и дочери из одного города в другой. Все произошло так скоро, насколько были быстры лошади Мелосака.

Но от судьбы не убежишь. Смиренно принимал Ксиф̀арес открытие о тайном увлечении своей дочери скифским царем, тот тоже с каждым днем загорался все сильнее при виде Евпс̀ихии. – «Видно такую судьбу уготовили ей боги – не боспорский супостат, так скифский царь завладел ее сердцем», – думал мудрый грек. Свершилось то, чему было предначертано свершиться. Ксиф̀арес тяжело вздохнул, Скилур поднял на него свои проницательные глаза:

– О чем печалишься, мой ученый помощник, что смутило твою умудренную голову? – спросил он грека, отстраняя тонкий листок кожи.

Царь был по-будничному в белой домотканой нижней одежде, расшитой золотой нитью скифской рубахе и темно-красной замшевой накидке, его помощник – в светлом хит̀оне* и напыщенном орнаментами гим̀атии*. Муж, не ожидавший такого вопроса, смутился и, не поднимая глаза от документов, рассматривал одну из новых царских печатей. Он казался очень сосредоточенным. Медля с ответом, наконец, сказал касательно дел, приписывая свои вздохи усталости и заботам о важных вопросах:

– Вот этот тип монет, отчеканенных в ̀Ольвии, никуда не годится, я предлагаю новые знаки – протягивая нарисованный на тонкой коже образец царю, – произнес он. – Слишком слабые оттиски остаются на реверсах монет после нагрева металла: «Ʃκίλουρος».

– Стоит ли выпячивать мое имя на деньгах, мудрый Ксиф̀арес?

– задумался Скилур. – Знать бы такой символ, который объединит всех сколотов лучше всяких букв и моего профиля, а также отвернет от Скифии врагов!

– Нет ничего лучше твоего имени, великий царь, оно объединяет друзей и наводит ужас на н̀едругов.

– Нагнать бы страха на сармат! А символ ищи такой, чтобы стер все кочки под копытами скифских коней.

Воцарилось непродолжительное молчание. Морщинистый лоб мудрого грека хмурился, движениям его длинного носа следовала аккуратно подстриженная тонкая бородка. Это был человек лет сорока – сорока пяти, ниже среднего роста, плотный и даже с выпирающим животом, с коротко подстриженными волосами на большой треугольной голове. Широкий умный лоб грека слабо гармонировал с заостренным подбородком и крючковатым носом, говоривших о придирчивости и мелочности их владельца.

– Как не похожа Евпс̀ихия на своего отца, – думал скифский царь, наблюдательными глазами рассматривая лицо сфрагистика. – Его ли она дочь или просто удалась в свою мать, которую я никогда не видел? Мне ничего не известно о ней, жива ли она?

Раздумья Скилура были внезапно прерваны громкими, радостными криками:

– Эврика! Пид̀ашд! – с этими восклицаниями, обозначающими неожиданную находку, Ксиф̀арес вскочил с лавки; левую руку он прижал к груди, правую вытянул вперед и проводил ею, будто расчищал пространство, чтобы лучше рассмотреть свое видение.

– СПАС 107! – торжественно провозгласил радостный грек. Вот что следует чеканить на скифских монетах.

Не обращая внимания на удивление Скил̀ура, он продолжал мысленный поиск в дебрях своих видений; смотрел он при этом свозь царя, внутренний образ которого как будто и навевал ему открытия тайного смысла новоявленных букв и чисел.

– Истина явилась мне, не обладающему даром пророчества, благодаря тебе, великий царь! Ты спасешь Ск̀ифию, в 107 году она снова станет великой, как и при Атее, под руководством твоим и сыны твоего Палака, – тут он осекся; последняя буква смутила его.

Если значение первых трех символов было столь очевидно для мудрого грека и складывалось в ясное послание: от Скил̀ура через Пал̀ака явится воскрешение величия Атт̀ея; то суть последней буквы «С» ускользала от его понимания.

– Неужели дочери царя Сенамо̀тис предстоит сыграть в скифской истории ключевую роль? – сомневался Ксиф̀арес.

Ему на помощь быстро пришел сам царь:

– Саг̀илл объявится, – глубоко задумался Скил̀ур и разъяснил, – один из моих старших сыновей исчез в раннем детстве. Очень загадочно скрылся он вместе со своей матерью из царской усадьбы, когда я был в ̀Ольвии. Их много искали, но тщетно. Я слишком поздно об этом узнал…

– Сколько лет было бы ему сейчас? – недоверчивый взгляд грека блуждал по бронзовым статуям Геракла и Арг̀ота на коне.

– Сейчас ему был бы двадцать один год; он старше Пал̀ака на два года, которому летом исполняется девятнадцать. Не раз мне доносили, что Саг̀илла нет на этом свете, но сердце вещает мне совсем другое. Мой сын жив!