Татьяна Баззи – С.П.А.С. 107 (страница 13)
– Возьми кинжал, пусть твоя рука пронзит сердце, которое завтра станет пустым.
Ксеркс отпрянул от нее в ужасе.
– Нет, никогда моя рука не сможет поднять оружие на тебя! Послушай Сенамотис! За нас решили, и не противься царской воле. Ты будешь прекраснейшей из всех боспорских женщин. А мне…, мне не жить без тебя.
– Уйдем отсюда вместе! Что ж ты медлишь? Сама я вынула его, возьми! – повторно протягивая оружие другу, молила Сенамотис.
– Нет, любимая, ты будешь жить долго.
– Без тебя никогда!
– Уступи судьбе! Слышишь шаги там, за дверью? – князь
вздрогнул, настороженно поднял голову.
– Нет, не шаги, это условный стук. Явился Ахемен и предупреждает нас, что пора прощаться.
– Проводи меня до дверей, – попросил он, беря ее за руку.
– Храни тебя Т̀абити, милый!
– Да хранят тебя все Боги, какие только есть на этом свете! Прощай! Я еще явлюсь, когда царская свита отправится провожать тебя в неблизкий путь и выйдет за ворота города.
– Прощай! – она медлила, не выпуская его руку, чтобы лишнюю минуту полюбоваться его глазами.
Им было жаль, что ночь пробежала так быстро. Они обнялись в последний раз и горячо поцеловались.
Он прощался с ней на час и не знал, что это навсегда.
Когда Сенамотис осталась одна, до ее сознания дошло, что это конец, больше им не увидеться. Прислонившись спиной к стене, она медленно съехала вниз и заплакала. Вдруг судорожно встала, набросила на себя тунику и накидку: «Бедняга, он надеется еще меня увидеть».
Прошло лишь несколько минут, но горечь разлуки все возрастала.
– Боги скифские, мне Сенамотис сохраните! – молился Ксеркс.
Царевна проскочила мимо Ахемена и выбежала из дома. Ускорила шаги, почти побежала вслед за Ксерксом. Энарей бросился за ней: «Бойся отца!». Но Сенамотис не останавливалась, пока путь ей не преградила одиноко стоящая сосна у поворота, за которым следовали общественные здания. Она остановилась, обняла дерево двумя руками, высоко запрокинула голову и прокричала двум бледнеющим звездам, которые мигали ей, стараясь поддержать её дух:
– Я силу жизни вижу в том, чтоб верной быть мечте. Узнала я полет. И крылья мои – Ксеркс!
Невидимыми путями ее слова догнали Ксеркса. Повинуясь сердцу, он обернулся и почувствовал где-то рядом ее дыхание. Ксеркс вернулся и, увидев любимую у одинокого дерева, бросился к царевне:
– Вот она стоит, моя любовь! – взявшись за руки, они несколько минут прошли молча, и еще раз простились у героона Арготу, теперь уже навсегда.
Те, на кого надеешься, могут погубить,
а те, кем пренебрегаешь, – спасти. (Эзоп)
В 154 – 155 (179) годах до н. э. ряд припонтийских правителей и
государств, к которым относятся: сарматский царь Гат̀ал,* законный правопреемник воинственной царицы Ам̀аги, представители Херсонеса, заключили между собой договор дружбы, сильно укреплявший стратегические позиции каждого из участников союза. Аналогичный договор в том же году подписали архонты Херсонеса и царь Понта Фарн̀ак Ⅰ. Гарантом этих договоренностей выступали сарматы. Первым актом такого союзнического договора могли стать военные действия сарматской царицы Ам̀аги, внезапно истребившей стражей у крепостных ворот Неаполиса и устроившей пожар в скифской столице. Скифский царь, знавший о договоре сармат и греков против скифов Тавриды, систематически враждовавших с Херсонесом, искал союзников, способных поддержать его в войне с греческим полисом.
Хрупкий мир окружал приморский город. И хотя войска Скилура отошли от стен полиса, скифы могли в любой момент начать боевые действия. В тот период, когда к понтийскому царю Митридату ⅤⅠ прибыли послы Херсонеса с отчаянной просьбой о помощи против войска скифов, Скилур и Палак стремились привлечь на свою сторону бастарнов, ревксиналов и некоторые сарматские племена.
Обычай требовал, чтобы накануне битвы или похода царь и военачальники являлись с коротким обходом отрядов, объединяющих скифов одного рода или под предводительством одного из князей. Чтобы упорядочить ритуал, племенные объединения собирались на поле Предков, простиравшемся между древними курганами центральной Тавриды. Поклонялись Мечу и Ар̀есу, приносили жертву богам – молодого жеребенка и ягненка; ставили общий ритон с крепким и сладким вином, казан с бараниной.
Была фиолетово-черная ночь с сильным, влажным ветром, когда пахло сырой полынью, и сливались воедино многочисленные огни вольной степи. В такие заколдованные ночи духи предков выходили к скифским малиновым кострам; скифы заводили старинные песни, тогда призраки на серых конях резво перелетали с кургана на курган; и общее внимание привлекали их высокие знамена, поющие на ветру дрожащими драконьими хвостами. Ради торжественного случая открыли южные ворота, которые редко распахивали свои толстые дубовые створки. Завращались на подпятниках двустворчатые врата и пропустили базилевса на белом коне. Царь с князьями выехал из города и вскоре был на поле Предков, простиравшимся между Неаполисом и степями, ведущими на восток к Боспорскому царству.
Скилур и Палак, оба в одинаковых пурпурных плащах, пешие, в сопровождении военачальников с акинаками и факелами, перешли через деревянный мост над неширокой рекой в дивную степь и, минуя обозы с оружием, вновь вытоптанными тропами достигли центра поля. Это ночное действо, которое, сопровождалось проверкой готовности войск перед боевым походом, получилось в действительности последним торжественным выходом обоих царей. Они попытались если не повторить, то хотя бы приблизиться к уникальным победам царя Атт̀ея, но внезапное вторжение войск Диофанта помешает их планам. Эра процветания Скифии при Скилуре минула так скоро, как это только бывает в последние относительно счастливые дни целого народа.
На Скилуре был кожаный ремень с золотыми пластинками и бронзовыми пряжками с фигуркой зверя и головами уточек. К этим пряжкам Скилур сам перед боем прикреплял кинжал, походную чашу, колчан для стрел. Князья переглянулись, ослепленные блеском большой золотой пластины, появление древнего символа означало, что царь будет передавать власть. Позлащенный колчан прошел сквозь время, и теперь послужит сыну царя – Палаку. Царь вытащил меч из красных ножен, направил клинок в сторону юго-запада и стоял так перед дружином. Как же любил Скилур всех своих воинов и уважал каждого в отдельности, зная каждую походную судьбу до мельчайших подробностей. Скоро он поведет преданную рать в бой, сам будет сражаться на самых опасных и трагических участках, чтобы объединить все города Тавриды в одном государстве. Успеет ли Скилур?
После осмотра войска царь с князьями собрались на совещание в походном шатре. Если выразить современным языком суть их совета, они обсуждали не только тактическую триаду с ее неразрывным единством и взаимосвязью типа вооружения, приемов его применения, тактики боевого использования нужным образом вооруженных формирований.
– Все ли знают причину, по которой идем на греческие выселки? – Скилура трогало все, что касалось военной жизни простых скифов.
– Все, – отозвались князья хором.
– Устремления наши ясны? Самим вести торговлю зерном. Убрать пошлины на товары скифов, – напомнил царь. – Вернуть древние скифские земли! Освободить из долгового рабства скифов. Вызволить братьев из плена!
– Все ясно! Понятно всем воинам. Знаем, – хором отвечали князья.
– Народ разумеет, что выиграют в случае победы все, – подтвердил Макент; багровым рубцом в свете факелов выступал через всю левую половину его лица рубленый шрам, полученный в сражении с сарматами.
– Недовольных много в полисе, – сказал Дуланак, – и не только скифов, но и простых греков.
– Если нас поддержат бедняки Херсонеса, легко справимся с врагом, – заявил Палак. – Рабы Херсонеса могут восстать!
– О! Это будет удачей, – вдохновенно сказал царь.
– Задавлены, забиты рабы и безоружны, не помощники они нам. Да, и мечей у них нет, – вздохнул Макент.
– Сами справимся, – убежденно произнес Палак.
– Не забывай, Палак, что Херсонес основан выходцами из Гераклеи Понтийской и острова Делос, – заметил Дуланак.
– Не помешает ли нам понтийский царь? – задумался Макент. – Что, если отвлекшись от римских дел, Митридат обратит свой взор на север? И вышлет помощь полису?
– Нет, не должен. У Митридата разгорается соперничество с Римом, он не станет заступаться за строптивый город, всегда недо-вольный, если дело доходит до равноправной торговли, – в голосе Палака слышались интонации, будто он сам не совсем уверен в своих словах.
– Чуть что, Херсонес начинает кричать на весь мир об ограничении прав его свободных граждан, – подхватил мысль Дуланак.
– Свободные скифы могут постоять за свои земли. Прекратить греческий натиск в Западной Тавриде!
– Проклятый город должен сдаться!
– Не лучше ли Херсонес оставить грекам? Осада в этот раз ни к чему не приведет, – мнения князей отличались; возник спор.
– Правда на нашей стороне, – скифский царь загадочно улыбнулся, потом нахмурился; он думал о том, что осада Херсонеса может осложнить нестойкое равновесие.
– Если вмешается Понт, сколоты опять будут втянуты в кровопролитие, – заявил Дуланак.
– Не легкой будет победа. А как нужна! – царь понимал, что разногласий между ними сейчас быть не должно, нужен единый порыв.