Татьяна Алхимова – Простые элементы (страница 11)
Боже! Боже мой… Я казался себе ничтожеством, как и в школе, когда беззаветно любил учительницу, когда пытался подняться выше других. Но всегда был кто-то, кому не нужно было подниматься, ибо он уже и так стоял на самой вершине – появившийся на свет с выигрышной картой, с талантом иного порядка. Ему, чтобы подтянуться до перекладины, стоило только поднять руку, мне же – вырасти.
Совершенно зря затеянная вылазка теперь вызывала боль, слёзы обиды, отчаяния и ненависти к собственным спонтанным решениям. Но вместе с тем, я любил Льдинку и его волшебные руки, его музыку и всю музыку мира в нём. Я знал, что нашёл нечто бесценное, то, чего не могла бы мне достать всемогущая Эло.
Звуки затихли, но воздух всё ещё дрожал. Шторы на распахнутых окнах осторожно вздыхали, в пепельнице дымились недокуренные сигареты, на улице суетилась ночная жизнь, далеко-далеко отсюда заливалась лаем собака.
– Сколько раз слушаю, – протянул заворожённо Гарсон, – и каждый раз задаюсь вопросом, как ты это делаешь?…
Ингольд пожал плечами.
– Мастерство, – вздохнула моя близняшка. – Не пропьёшь!
– Да ладно вам, – рассмеялся Лёд, дотянулся до бутылки, хлебнул из горла и совсем уже другим тоном продолжил. – Ну что, пьянчуги? Петь будем?
– Е-е-е-е!
Грохнули стаканы и бутылки, раздался дружный смех, развесёлые споры о выборе песни, а я затянулся туманом. Исчез, испарился, смазался, как отражение на покрытой рябью воде. Эти люди – не для меня. Их песни – чужие. Их голоса – из другого мира. В этот момент я со всей болью и тоской по невозможному понял: мы отличаемся. Я отличаюсь от них, и точно так же Эло вместе со своей богемой отличается от меня. Недостижимо. Чтобы быть другим, нужно таким родиться. На тех, к кому я стремился, кем я хотел быть, – неважно что надеть, неважно где быть, – на их лицах отпечаток инаковости, ибо она – внутри. Она создаёт людей иного толка, внутри у них не просто душа, на ней имеется налёт особенности, подобно золотой патине, проглядывающей сквозь тонкую кожу.
Они источают свет и аромат, недоступный большинству. И точно так же недоступный мне – нельзя получить другую душу, пока ты жив. Но как же я хотел! Сидел и судорожно искал отличия более значимые, чем видел сейчас: не было во мне простоты Гарсона и Серёги; отсутствовала и грубость Дашки; мягкотелость и легковесность близняшек тоже не виделась. Но Ингольд ломал систему! Он стоял выше меня. Вы-ше! И смутным воспоминанием возвращался взгляд Агаты Вилорьевны, чуть снисходительный и даже немного жалостливый. Она видела детей насквозь и знала, что внутри её непоседливого ученика нет и намёка на золото душевное. Хоть и наличествовал талант, амбиции, и на мир я смотрел по-особенному. Только этого слишком мало! Ма-ло!
Схватив со стола пачку сигарет, раздербаненную сотоварищами по алко-вечеру, уже почти трезвый от гадливых мыслей, я выбрался на террасу, оставив дверь открытой. Темнота собралась чёрным пятном в лесу, поглотив часть забора и старые плодовые деревья вдоль него. Сидеть на тёплом ещё дереве ступеней было приятно и необычно – в своей жизни я не так часто бывал на дачах. Пахло свежестью и сыростью близкой дикой природы. Мне бы хотелось верить, что она именно дикая там, за невысоким забором, и готова сожрать любого, кто окажется случайно ли, специально ли, на её территории. Рассеянный свет падал мне на спину, увеличивая тень до гигантских размеров.
Я улыбнулся. Раскурил сигарету и внимательно посмотрел на тающий серый дым. Его сносило в сторону, хотя никакого ветра не чувствовалось. Ребята пели, прерываясь смехом или болтовнёй, всё так же гремели посудой и казались мне фоном для собственной жизни. Как грунт для холста, на котором я собирался изобразить нечто особенное, только никак не мог.
Издалека донёсся подозрительный шум, то ли похожий на шум ветра, то ли на дождь. Слух напрягся, как и я сам. Но совсем скоро наступила ясность: к дому подъехала машина. Мне было её не видно, но я хорошо слышал гуд двигателя и шорох покрышек, даже сквозь нестройное пение. Лязгнула калитка. Кто-то приехал. И, действительно, не прошло минуты, как музыкальная идиллия рухнула с радостными возгласами, среди которых выделялся Ингольд.
– Малышка Лу!
Оглянувшись, как я уже говорил, рассмотрел сквозь сетку свою давнюю библиотечную знакомую. Она стала ещё тоньше, ещё прозрачнее, и мне виделись вокруг неё не друзья-товарищи, а гиблое грязно-серое озеро. Лу – что за странное имя – улыбалась и крепко обнималась с каждым, и я, сжав внутреннюю пружину, ждал, что вот сейчас – сейчас же! – губы её сомкнутся с губами Ингольда. Настолько хорошо они смотрелись рядом. И тут же появился образ, достойный быть запечатлённым моими руками на голом холсте. Нереальность Лу в утончённых, музыкальных объятиях Льдинки.
Даже смешно. До чего я докатился! Искал сюжеты в обыденности, забыл, зачем сюда приехал. И, действительно, зачем?
Пока важные воспоминания о собственных желаниях пытались облечься в форму, чтобы осчастливить меня присутствием и наполнить ночь смыслом, за спиной тягуче-томительно, по-простому, правильно, честно и беззаботно, утекали в прошлое минуты молодости тех, кто даже не пытался об этом думать.
– Ну, здравствуйте. Спонсор, – раздалось позади. Я ухмыльнулся, но оборачиваться не стал.
– Привет-привет.
– Сразу понятно – человек вежливый и воспитанный, – продолжала ехидничать Лу. Мне вспомнились наши переглядывания в Копенгагенской библиотеке, и губы против воли растянулись в лисьей улыбке.
– Натан, – протянул я ей ладонь развернувшись. Узнает или нет?
– Очень приятно, – с каменным выражением лица она пожала руку и тут же отвела взгляд. – Лу Сантана.
– Ха! – вырвалось у меня.
– Что?
– В чью же честь Сантана?
– А много вариантов?
– Интересных для меня всего лишь два. Начну с того, что ближе к сегодняшнему дню.
– Забавно. Продолжайте, – Лу уселась рядом, на расстоянии вытянутой руки и взглядом пропала в тёмном лесу.
– Есть в этом бренном мире фантастический гитарист Карлос Сантана. У него даже Грэмми имеется. Мне кажется, каждый хоть раз слышал его песни. М… Oh Maria Maria. She reminds me of a west side story. Growing up in Spanish Harlem. She's living the life just like a movie star16, – напел я знакомый мотив, ожидая произвести впечатление. Но Лу оставалась неподвижной и безразличной. – Нет? Хм… Тогда… Man, it’s a hot one. Like seven inches from the midday sun. Well, I hear you whispering the words that melt everyone. But you stay so cool. My munequita, my Spanish Harlem Mona Lisa. You're my reason for reason. The step in my groove17. О боже! Она невероятно известна! Карлос играет в шляпе… Очень типичный мексиканец по внешности, правда, уже изрядно постаревший…
– Что-то знакомое, но я не очень увлекаюсь такого рода музыкой.
– И дружите с Ингольдом?
– Одно другому не мешает. А второй вариант?
– Ещё более от вас далёкий. Помните, существовала эпоха итальянского Возрождения?
– Конечно! Как же не помнить, была свидетельницей, – мрачно отозвалась Лу.
– О. Тогда, должно быть, вам известна фамилия Монтанья и прекрасный художник, её носивший. Бартоломео. Монтанья. Пятнадцатый век, между прочим. Нужно видеть, как он изображал Мадонну… Если бывали в Лувре или Берлинской картинной галерее, то наверняка видели. Изображение рук – лучшее, что я когда-либо встречал. Утончённость, изящество… Кхм. В общем-то, он связан с ещё одним созвучным именем… Вижу, вам это не так интересно. Но будьте уверены, знатоки обязательно найдут общее в вашей фамилии, чуть переиначенной, и образами Монтаньи.
– Да мне как-то всё равно. Фамилия-то ненастоящая.
– А имя?
– Не знаю. Я так давно его ношу, что, наверное, оно уже должно быть вписано в паспорт.
Взглянув на Лу, я подумал, как всё изменилось с того дня в Дании: милашка стала мрачнее, прозрачнее и почему-то оказалась здесь, в Москве, да ещё и говорила по-русски так, будто бы родилась и выросла в России. Может, так оно и было. Я тоже стал другим: возьмём во внимание лечение и жизнь, ограниченную родительскими правилами. Но вам я могу не врать – родителям плевать, где я и что делаю, лишь бы не совершал больше ничего страшного. А под «страшным» они имеют в виду совершенно глупое, пусть и не обыденное. Как-нибудь позже расскажу, и вы убедитесь сами.
– Когда вы зашли в дом, я не так представлял себе наше знакомство.
– А как?
– Может, таким же тёплым, вроде приветствий, которые удалось рассмотреть сквозь сетку. Сижу тут, как комар, дымлю вот… И никто не подумал согреть, скрасить вечер.
– Лёд сказал, что вы сегодня только познакомились.
– И? Разве это лишает человека права на…
– На случайные объятия? Не сюда надо было за этим идти.
– Знаю.
– А ваш взгляд странно мне знаком, – Лу наконец-то повернулась, бегло осмотрела мою физиономию и тут же осела взглядом в сигаретном дыму. Увязла в нём и пропала.
– В ночи не только все кошки серы, – хмыкнул я, утопая в бесплотных воспоминаниях, призраками вырастающих перед верандой. – Но и люди.