Татьяна Алхимова – Простые элементы (страница 12)

– Поэтично, – эхом отозвалась малышка.

– Ага! Весь вечер только этим и занимаюсь – складываю нудные, тошнотворно правильные фразы, слушаю, как начинающие интеллигенты поют всякую дрянь и не имею никакого шанса на весёлую ночь.

– У всех разные понятия о веселье.

– И что же, будете меня убеждать, что вам не скучно с этими…

– Не-а. Мы с Ингольдом познакомились в совершенно противоположной обстановке, и я действительно рада, что тот день был исключением. Люди взрослеют, находят своё. На том и стоят.

– И как же вы познакомились?

– Я после долгого отсутствия вернулась в Москву, жила тогда на полном самообеспечении. Свобода! – Лу ухмыльнулась, протянула ко мне ладонь в просьбе поделиться сигаретами. Загорелся приятный огонёк, и губы малышки пыхнули дымом, совсем как маленький вулкан. – Крышесносительная свобода! Дело было в каком-то клубе, название не помню, да и он уже канул в Лету, наверное. Лёд играл, я танцевала в зале. Напилась в хлам и пыталась прорваться в гримёрки… Или как их там? В общем, на задворки. Хотела предложить свою кандидатуру на подтанцовку.

– Наивно.

– Для пьяной девушки? Скорее глупо. Но тогда мне так не казалось. И я прорвалась. Отыскала Ингольда, схватила его гитару, стала наигрывать всякую дворовую белиберду и пританцовывать. Со стороны, наверное, выглядела психичкой в приступе. А он стоял шокированный, тоже неплохо так поддатый. И футболка в руках. Мне так смешно стало от этой ситуации… Вот мы оба и ржали дико, пока не додумались познакомиться. Поехали вместе дальше тусить. С тех пор дружим.

– Ничего особенного.

– Считаешь?

Лу щелчком выкинула окурок и снова упёрлась взглядом в темноту. Что тогда, в Дании, что сейчас – я понимал её и вместе с тем – нет. Кто она? Какова её суть? Если бы удалось разгадать, то вышло бы перенести на холст. И эта неустроенность, отсутствие точных ответов и понятных элементов, тяжким, бередящим душу илом, осаждались на дно. Сердце билось тревожно, предвкушая очередные метания, может, даже бессонные ночи, беспричинную агрессию к самому себе, неизбывную тоску и злость! Злость на руки, что не могли изобразить то, что не в состоянии оказался постигнуть разум. Мне нужна была суть Лу! И я знал, со всей болью последних нескольких лет знал, что эта ночь запустила очередной виток мучений.

– Считаю.

– А вдруг я, правда, отлично танцую?

Я только плечами пожал: разочарование уже заполнило сосуд до предела, и любое колебание грозило пролить его наружу.

– Тебе когда-нибудь втыкали нож в спину?

– Что? – вопрос её несколько меня озадачил, и я уж было приготовился выслушать очередное откровение. В чём, в общем-то, не совсем ошибся.

– Образно. Нож, или стальную хрень. Что-то вроде заводного ключа. Поворачиваешь его, поворачиваешь. Пружинка сжимается, а потом – бах! Руки-ноги начинают двигаться, и ты, как кукла, пытаешься сделать шаг, второй. Так работает танец. Я коплю в себе, коплю энергию, сжимаю пружину, закручивая ключ… И нужно просто прекратить это делать, чтобы процесс пошёл вспять.

– Так прекрати. Не вижу проблемы.

– Экий ты… Простой.

– Ха.

Простой! Если бы она знала, какой я на самом деле не простой, то давно бы уже или обхаживала, или усвистела за сотню километров. Малышка Лу. Глупенькая, наивная озёрная русалка. Или болотница?

– Всё. Пошли!

– Куда?

– Вытаскивать ключ.

– И каким же образом?

– Сейчас увидишь.

Она вскочила и упорхнула через дверь, чуть запутавшись в сетке. Единственное моё развлечение в эту ночь – так что я последовал за ней, пытаясь разбудить в себе энтузиазм. Лу, полностью игнорируя обстановку и людей, уже грозно вопрошала у Гарсона, куда делось вино, которое она привезла. Тонкая рука её тянулась к холодильнику.

– Да в морозилку я бросил твои бутылки, – увещевал верзила, казавшийся рядом с малышкой настоящим Атлантом. – Чтоб остыли побыстрее.

– И где? Там, – она дёрнула дверцу и кивнула вниз, – только еда!

– Лу! – подоспел на помощь Ингольд. – Для вина другая морозилка.

– Сказать было сложно, конечно.

– Да лан тебе, – улыбнулся Гарсон и достал-таки вино. – Прям как в первый раз!

– А вас хрен поймёшь, – огрызнулась Лу.

Белое сухое – выбор балерин и худеющих – но я принял бутылку с благодарностью, большей частью потому, что вино было прохладным. Жажда, как верный спутник отходняка после таблеток, всегда настигала меня ночью. Пьянеть я не хотел, но не отказался бы от таинственного тумана в голове, чтобы тот скрыл тоску и превратил посиделки в танцы у ритуального костра. Хотя спустя минуту выяснилось, что танцы можно устроить и безо всего этого: малышка Лу, нежно пошептавшись с Ингольдом, неожиданно стянула с себя футболку и взобралась на журнальный столик, попутно смахнув с него абсолютно всё.

Я застыл в немом восторге, не донеся бутылку до рта. Безумный взгляд Лу, задорные огоньки в глазах Льдинки, тело, свободное от пут – вот чего не хватало в эту ночь. А дальше случился безудержный и хаотичный танец под такую же музыку. На месте Ингольда, я бы без вопросов взял малышку на подтанцовку: тонкая, хрупкая, струилась она по волнам мелодии, как молоденький ужик сквозь влажные от утренней росы камни. В моё горло лилось вино, а представлялось совсем иное – вкус томных ласк, которые могли бы принадлежать Лу, прикосновения прохладного её, потного тела, солёные капли, срывающиеся с молодой, упругой груди, шаловливо подглядывающей сквозь кружавчики девчачьего лифчика. Нет, я не хотел с ней переспать, а поиграть перед тем, как усадить на мятые простыни посреди пыльной, заброшенной мансарды, освещённой только жалким лунным светом, и писать.

Маренго, таусинный, немного кобальта, капля бирюзы. Серый, чёрный. И лунный туман… Руки подскажут, какие краски взять. Я опять видел перед собой её, малышку Лу, тонущей в озере. И больше всего желал сейчас писать. Сию секунду! Пока сквозь движения проглядывает то самое, настоящее, чего я никак не могу найти ни в ней, ни в ком-то другом.

Как? Как взять это?

Руки дрогнули в желании ощутить тяжесть кисти, и даже вино обрело запах краски. Я выпил. И ещё. А Лу бросила на меня смешливый взгляд, как на глуповатого мальчишку, подсматривающего за старшей сестрой. Она всего лишь развлекалась, старалась не для меня, а для самой себя – чтобы провести время весело. Провоцировала друзей, заводила Ингольда и дразнила меня. Вернее, утирала нос – здесь не было скучно, а присутствующие никакие не интеллигенты, и вовсе не пытались их из себя строить. Этой мой взгляд делал всё вокруг серым и тоскливым, неприглядным, как осеннее утро за день до начала зимы. Это я нёс мрачность и не мог улыбнуться, хотя сам затеял развлечение.

Надо же – а ведь всего несколько часов назад именно я догнал Ингольда, развязно шокировал его поцелуем и выманил за город. Смешно и удивительно.

И знаете, что я вам скажу? Именно тогда в моей голове родился план. Нет-нет, вовсе не коварный. А гениальный. Я будто бы его уже давно придумал, так давно, что успел позабыть. И теперь… Позже! Всё это позже!

Ну а чем закончилась ночь? Я напился до беспамятства. Что творил – помню смутно, и вовсе не собираюсь вспоминать. К Лу не прикоснулся, терпеливо проверял её нервы и присматривал за Ингольдом: их отношения оказались гораздо более близкими, чем оба они утверждали. Важный пункт в моём плане. И отличная стратегия: утром, ещё не протрезвевший, я укатил на такси вместе с малышкой, завладев телефонами всей компании и заручившись увещеваниями в вечной пьяной дружбе.

Глава 6. Ноа.

Если бы вы знали меня достаточно хорошо, то не поверили бы, что я так жутко напился ночью, а утром ещё и добавил, таким образом отключившись в незнакомом месте в неизвестное время. Что есть алкоголь? Яд. Медленный яд для нерешительных самоубийц. Всегда можно передумать и остановить процесс, возобновить его в другое время, когда вдруг станет совсем невмоготу. Но, прошу заметить, яд довольно приятный, даже вкусный, если употреблять его с умом.

Мне же тогда нужно было одно: не самоубиться, а подольше не покидать малышку Лу. Я хотел её исследовать, рассмотреть со всех сторон, разузнать из чего она сделана, такая ледяная, такая неживая. Художники-натуралисты часто ещё и отличные ботаники, например, рассматривают листочки, часами изучают цветки: смотрят, как на них садятся бабочки, как нащупывают нектарники18 в поисках наисладчайшего удовольствия и быстрыми движениями делают наброски света и тени в своих блокнотах, а после сидят перед этюдниками и пытаются воссоздать увиденное. Но в моих руках не было ни блокнота, ни карандаша, ни даже захудалого кусочка угля, чтобы бегло изобразить Лу. Да ведь изображать ещё было нечего.

Да, можно создать обыкновенный портрет, можно заложить сюжет… Но классика, реальность – вызывали отвращение. Что увидит зритель, кроме хрупкого тела и загадочного взгляда? Что почувствует, кроме жалости, вожделения и удивления? Ни-че-го! Но все эти чувства ничего общего не имеют с малышкой.

Голова, перегруженная идеями и образами, гудела как трансформатор. Но я лежал на чём-то мягком среди ароматов женских цветочных духов и навязчивого стирального порошка, коим пахло постельное бельё, и это несколько скрашивало тяжёлое похмелье. Было ли оно?

Я разлепил глаза и осмотрелся: тошнотворно-розовое одеяло, пушистое, как свежая сахарная вата, белый потолок без люстры. Вместо неё – точечные светильники. Сквозь двойные полупрозрачные шторы пробивался нежный солнечный свет, и комната превращалась в обиталище сказочной феи. Однако атмосферу портили тёмно-малиновые стены с неоднозначными надписями в чёрных рамках. Вообще, вся спальня не напоминала привычные русские интерьеры. Чем-то зарубежным, слизанным из простеньких сериалов, веяло ото всего, кроме этих «картин». И даже комод, выкрашенный в тот же противный, нежный розовый цвет, говорил об одном: здесь живёт ненормальная девчонка-подросток.