Татьяна Алхимова – Простые элементы (страница 10)

Но я видел – каждый из них по-своему счастлив. Молодость живёт надеждами, мечтами и фантазиями. Они дают пищу для долгой дороги к целям. Моя же дорога оказалась слишком короткой и началась рано. В тот момент, когда мать последней измождающей потугой произвела меня на свет. Кровь, околоплодные воды, испражнения, – вот из чего я вылез, ворвался в мир, явил себя. Закричал! Страшно закричал, требуя вдоха, требуя жизни!

И что теперь? Я сидел на мягком бежевом диване в окружении талантов скорее андеграундных, чем богемных. Пил с людьми талантливыми, но обыкновенными, напоминающими мне родителей. Те тоже не были обделены ни внешними данными, ни умственными способностями, даже выделялись среди прочих, но никогда бы не достигли высот, не смогли бы оставить заметного следа. Не отметила их длань Господня.

В сердце неприятно заныло – совесть ещё не зачахла, напоминая о том, кто я есть и от кого рождён. Плоть от плоти, кровь от крови. Яблоко от яблони! Имел ли я право поносить предков, виня их в обычности? Да разве мог бы я сейчас есть, пить, летать, одеваться, пользоваться благами цивилизации, если бы не миллионы тех самых обыкновенных людей? Но ставить себя чуть выше – огромное искушение. И кто поспорит, что я действительно нахожусь там, куда не каждому суждено попасть?

От себя стало противно. Непривычно грязно и липко. Стакан оказался пуст, и я потянулся к бутылке.

– Заскучал? – подал голос Ингольд, незаметно подобравшись ко мне сзади. Он подозрительно близко навис из-за спины, оперевшись на спинку дивана, и теперь шептал в самое ухо. – Хотел вечеринку, борзый философ.

– Если б знал, что вы такие унылые…

– А тебе что надо? Какой такой феерии?

– Чтоб память отшибло. Чтоб не зудело внутри. Понимаешь?

– Нет.

– Иди тогда.

– Я у себя дома.

– Лёд… А знаешь что?

– А?

– Ты неудачник.

– С чего бы?

– Посмотри, кто тебя окружает? А? Думаешь, они выбьются в люди? Думаешь, смогут доползти до вершины или хотя бы до более или менее приемлемых высот?

– Если захотят…

– Нет! Нет, нет и нет! Если бы могли, то все заметили бы предпосылки. Ничего не будет, Льдинка… И тебя они утащат на дно. Хочешь, скажу, что будет? – я не дождался ответа, а потом продолжил шёпотом, пока никто нас не слышал, в очередной раз занимаясь закусками. – Все они, заставленные нуждой, подыщут себе работу, попробуют ползти по карьерной лестнице. Переженятся, чтобы проще было тянуть ипотеку, нарожают отпрысков… Они никуда не стремятся на самом деле, просто мечтают, чтобы жизнь не казалась такой пресной и бессмысленной. Ты только посмотри! Мы выпили половину запасов, а никто ещё даже никого в постель не утащил. Скромная, тихая жизнь. Даже праведная. Скучная до сведённого желудка. Хлеб и вода! Даже капли вина нет… Если бы я рисовал этот вечер, то вышло бы сплошное серое полотно. Ты слышишь, о чём они говорят? Слышишь? Я не могу ни слова вставить – настолько всё просто и очевидно… В них нет страсти к жизни.

– Обидно звучит, Натан. Не знаю, к чему ты привык, но разгул, пошлость, развязность и дикие вечеринки, – это далеко не о полноценной жизни. И не о страсти. Скорее об отчаянии и внутренней пустоте, которую надо чем-то заполнить.

– Хочешь сказать, что я пуст?

– Вовсе нет. О таком сложно догадаться в первый день знакомства, да и тебе самому лучше знать.

– Но ты ведь так думаешь?

– Единственное, что я думаю – ты странный. Но морду бить тебе не станем, – Ингольд рассмеялся, обогнул диван и плюхнулся рядом со мной. – Эй! Деловые! Подайте-ка гитару!

– Лёд играть собрался? – девчонки-двойняшки разом вздохнули радостно, притащили еды и выпивки, плюхнули всё это богатство на столик. – Гарсончик! Тащи инструмент!

– Почему я-то? – слегка покачиваясь, верзила выбрался из кухонного закутка в обнимку с миской, полной льда.

– Ты лучше всех ориентируешься в доме!

– О боже…

– Сходи, пожалуйста, – улыбнулся ему Ингольд и хлопнул меня по колену. – Ну что, друг, готов услышать настоящую музыку?

– Всегда.

– Ха! Сейчас начнётся! Приготовься, Нат, – хохотнул Серёга-акустик, устраиваясь на подушках, брошенных рядом с диваном. – Лёд прежде чем играть, загоняется по части музыкальной философии. Так что предлагаю выпить! Дабы пережить этот момент с наименьшими потерями…

– А сам-то! Сам! – наигранно злясь, отозвался Ингольд и разлил половину бутылки коньяка по стаканам. – За творчество, за мои волшебные руки и за вас! За лучших слушателей!

Мы дружно потянулись к столу, оттесняемые вернувшимся Гарсоном, но всё же выпили. Взгляды устремились на Льдинку, и я поймал себя на ощущении некоторого трепета, как если бы сам готовился взять кисти и приступить к работе. Руки Ингольда, которые застряли в моей памяти навечно, ловко и бережно поворачивали чёрные гитарные колки14, а голова склонилась ближе к струнам, чтобы лучше слышать их звучание.

– Настройка – процесс поистине магический, – шепнул он, кажется, специально для меня, ибо все остальные молча кивали. – Я полагаюсь исключительно на свой слух, хотя можно пользоваться разными приспособами. Только так неинтересно. Каждый раз это помогает мне проверить себя – насколько хорошо помнится гармония, насколько чисто восприятие. Спешу предупредить! Алкоголь ни в коем разе не вредит. Настоящий музыкант на такие мелочи даже внимание не обратит, скорее наоборот! Будет использовать их для помощи… Хм, – лицо Ингольда стало забавным, по-детски внимательным, напомнив мне одного из одноклассников, для которого абсолютно всё было удивительным и новым. – А красотка наша даже и не расстроилась особо с прошлого раза.

– Так мы ж недавно приезжали, – вякнула Дарья и затихла, уминая колбасу. Отчего-то она мне теперь виделась вульгарной, и я был бы рад, если б Серёга или Гарсон увели её подальше, в одну из спален, и делали там что угодно, лишь бы до утра больше не лицезреть грубоватое лицо.

– А дело не в этом, – улыбнулся Лёд. – Ну да не суть. Натан!

Я вздрогнул и напрягся, готовый отсесть подальше.

– Isaac Albéniz, Asturias. Или по-русски – Легенда! – объявил он, несколько оглушив меня, и замолк, направив взгляд куда-то вдаль, за пределы гостиной, дачи и, наверное, мира. Так что мне внезапно тоже захотелось посмотреть в ту сторону, и я несколько тяжёлых мгновений пытался бороться с этим чувством. – Лучшим исполнителем был и по сей день остаётся, хоть и давно покинул нас, – Andrés Segovia15. Легенда! Испанец со строгим взглядом, самоучка! Вырастивший и воспитавший в себе талант, отдавший ему всю жизнь. И, наверное, всю душу. Я сотни раз пересматривал старые видео, наблюдал за руками, за телом, за каждым вдохом, подражал. Учился… Но так и не достиг того уровня умиротворения, с которым мастер играл. Родители привезли из Мадрида пластинку с записями – одну из самых дорогих для меня вещей. И если винил – не вечен, то музыка – не прекратит звучать никогда, покуда есть гитары, есть память и…

– И ты? – добавил я тихо, умиляясь его наивной и лёгкой, как органза, одухотворённости и веры в великую силу таланта, в божественное и возвышенное.

– Музыканты, Натан. Те, кто готов нести музыку в себе…

– Не перебивай, – прошептала одна из двойняшек, подбираясь ко мне. – Дай настроиться.

Она плеснула в стакан свежего коньяка, открытого Серёгой, и вложила в ладонь. Надеялась ли на что-то, или просто была вежлива потому, что пьяна? Или, может, воспитана хорошими родителями? Правильно, традиционно. А теперь сидела здесь, среди такой же благополучной молодёжи, считающей себя если не бунтарями, то теми, кто в состоянии добраться до своих мечтаний. Только среди овец затесался волк, и ему не понадобилась никакая шкура, только лишь молчание и улыбки, да ещё немного денег. Ах! Как же я отвратителен в своей лжи! Конечно же, без протекции Ингольда ничего бы сейчас со мной не происходило интересного. Хоть и вечер этот был до боли уныл.

– Играй же… – шёпотом поторопила Льдинку Дарья. Р-р-р! Жёсткое имя её застряло на зубах песочным скрежетом, и я устремил взгляд на нежно-розовые руки близняшки. Если бы меня привлекал в живописи реализм, я непременно изобразил бы их такими, какие они есть. Но гораздо больше захватывала мысль, рисующая образы сахарной ваты, мягкой, округлой, цвета небес перед восходом. Я уже представил, что могло бы из этого получиться, и какие краски взять, как Ингольд заиграл.

Взглядом он внимательно и несколько отрешённо смотрел на гитарный гриф, согретый его же рукой. Пальцы крепко прижимали струны и менялись местами, согласно только Льду известной схеме. Без нот, без наушника в ухе, безо всего – он играл душой, сливаясь с инструментом, не видя ничего вокруг. И я понимал это не разумом, а сердцем. Оно дрожало точно так же, как струны, которые Ингольд нежно перебирал, будто бы лаская самую любимую женщину во всей Вселенной.

Во мне проснулась зависть: как художник, я никогда не смогу рождать нечто столь же прекрасное. Результат моего творчества отсрочен во времени, и вовсе рискует быть непонятым и уничтоженным. Образы музыки нельзя порвать, сжечь, стереть или закрасить. Если звуки однажды были услышаны, значит, они вечны. А картину достаточно испортить физически, и тогда уже никто, никогда не сможет ею проникнуться. Нельзя увидеть то, чего нет! Музыку же создают и без инструментов.