Татьяна Алеева – Туман над околицей (страница 2)

Он соберет их утром, значит, он будет ходить в этом облаке, искать для нее цветы. Или к тому времени облако уже растает?

Но на следующий день он принес их Катерине. Катерина с утра была раскрасневшаяся, с золотистыми локонами, подобранными нежно-розовым бантом. Она привела Георгия за руку в гостиную, а Мари видела это, она ждала его все там же, на кресле. В гостиной были понатыканы люди – съехались соседи. Катерина играла на рояле, пела романс Чайковского своим ореховым голосом, все уходящим вниз, отталкивающимся от самого донышка, и поминутно смотрела на него, перед каждым припевом, но не чаще.

Мари теперь даже не могла вспомнить его лицо. Такое с ней часто случалось. «Мама, а когда мы поедем к бабушке? Я забыла, какое у нее лицо», – спрашивала она еще в три года, уезжая из бабушкиного имения. Она помнила запах вербены – так пахло от бабушки, помнила тепло ее объятий, слегка шершавые руки, шутливый тон. Но лица не помнила. Катерина – та хорошо помнила лица, могла нарисовать портрет по памяти. Она вообще хорошо рисовала, разбиралась в оттенках, подбирала обстановку себе по вкусу. Она не стала бы сидеть на этом старом продавленном креслице цвета пыльной розы – выбрала бы вон тот стул с резьбой в стиле модерн, обитый желтым шелком с голубыми цветами на длинных зеленых стеблях.

Этот ее стул, точнее, комплект стульев, мама заказала для Катерины. У Катерины вообще все свое, особенное – у нее даже на одеяле мамой вышито: «С добрым утром, Кити».

Она такая интересная, загадочная, как книги из взрослой библиотеки, к которым Мари пока не подпускают. Хотя она скорее не книга, нет, книги Катерина не любит, она скорее переводные картинки, или лучше – флакон духов, или пудреница. Что-то такое, красивое, взрослое, великолепное. Это великолепие дает ей право выбирать мебель, одежду – самой Мари достаются частенько вещи Катерины, но они совсем не великолепные, ведь она носила их еще тогда, когда сама была восьмилетней девочкой. А эта, шестнадцатилетняя Катерина – другая. Как она расчесывает свои вьющиеся волосы! Вкрадчивый голос, белое личико. Помню ли я ее нос, губы, глаза? Ее я увижу уже за завтраком, а Георгия увижу теперь не скоро. Я помню его тихий голос, то, как он надо мной шутит, и как прищуривается, когда шутит. Вкус апельсиновой карамели, которую ставит рядом с шахматной доской.

Мари положила Кодак на стол. Зашуршал фантик. Вот он, апельсиновый вкус.

Но какое у него лицо?

И в шахматы он стал поддаваться лишь изредка, так, чтобы Мари не могла догадаться. Казалось, она только и делала последнее время, что проигрывала – отцу (понятное дело, он был ее учителем), Георгию, но главное – Катерине. Мари смотрела, как завороженная, на кружева ее платья, на туфли, на гладкие плечи, отражавшие розовые обои, на выбившийся из прически светлый локон, и забывала все ходы, которые знала. Будет ли она такой же красавицей, когда вырастет? Какие платья станет носить?

Мари провела липкой от карамели ладошкой по лоснящемуся подлокотнику. Почему на фотоаппарате так много хорошего, важного – игры в теннис, велосипедные гонки с папой, ловля бабочек сачком (важно пытаться поймать, можно даже просто вид делать, а если поймаешь – обязательно отпустить, а не как Митя, у которого распрямитель крыльев, потому что он сушеных бабочек коллекционирует), но нет того, что так нужно? Ни одной фотографии друга.

Жаль, что он уехал. Свет из окна так хорошо падал, все любили сидеть здесь: мама за шитьем, отец за чтением. Евдокия, дочь диакона, тоже любит это место. Хорошо, что этим летом разрешили играть с ней. Ее дом совсем рядом, напротив церкви, а церковь – там, где кончается сад.

Глава 3

Агафья уже несколько лет нанималась то к одним, то к другим. Маленького участка не хватало для прокорма, и после того, как корова сдохла, новую купить она не могла. Можно было бы в город податься, как другие, но Агафья не хотела: верила, что ее муж Федор, без вести пропавший на японской войне, чудом вернется домой. С Агафьей ходил на подработку сын. На следующий же день после приезда Ранневых в Н-ское они пришли наниматься в усадьбу.

– Приветствую, Агафья, – сказал конюх, седлавший жеребца. – Уже проснулись, можешь проситься. Ну, Бог тебе в помощь…

– Ты стой тут, Колей, – быстро сказала она сыну, перекрестилась и, постучавшись, вошла через обшарпанную заднюю дверь в старый дом, сохранивший признаки былого богатства хозяев. Домом в Н-ском почти не занимались: Елене Алексеевне хватало хлопот по московской квартире. Дверь была хорошо знакома Агафье. Она приходила наниматься каждое лето, но везло не всегда.

Вышла горничная, велела подождать. Агафья села на стул, осмотрелась, раздумывая, какие могут предложить работы.

Тем временем конюх продолжал приготовлять лошадь для Мари. Данила был доволен выбором хозяев – жеребец ростом в самый раз для ребенка. Правда, накануне никак не давал надеть недоуздок, пришлось с ним немного позаниматься. Зато сегодня слушался.

– Эй, Дуня, поди-ка сюда, – сказал он маленькой Евдокии, поджидающей Мари у дверей. Когда-то Дуня помогала кухарке и выливала помои, но теперь очень сдружились с Мари, и Данила привык видеть ее здесь.

– Ты со средней барышней одного роста же? А ну влазь на Капитана, проверим, подойдет ли ей эта лошадка или другую готовить. Да не бойся, он добрый.

Дуня послушно забралась на коня. Верхом она была впервые. Данила взял Капитана под уздцы и повел по двору.

– Ну как, нравится тебе? – спрашивал он радостную Дуню. Очень шла ей обстановка усадьбы, и сложена она была не по-деревенски. С Капитана совсем по-другому виделась ей и деревня внизу, вдалеке, и река, и лес. Почему бы ей не родиться в этом доме, не быть Мари сестрой?

– Эй, Данила, – окликнули конюха с крыльца, – тебя барин спрашивает.

Данила побежал в дом.

– Присмотри за ней, – обернулся он к Колею, отирая у порога сапог, измазанный конским навозом.

Дуня все радовалась своей фантазии. Да, она не дворянка, а дочь диакона. Но эта деревенская жизнь, эта еда из общей миски, пьянство в святые праздники, грубости, побои – все это не для нее. Она вырастет и уедет в епархиальное училище, тятя обещал. Будет много читать, выучит французский, научится играть на рояле. Ей хотелось убежать, уехать из этой деревни, где она была как чужая: здесь никто не умел читать, да и не хотел – летом некогда, страда, а зимой темнеет рано, станут еще лучину тратить. А у Дуни дома хоть и не всегда сытно, но книги были, тятя любил. У нее будет красиво – кружевные салфетки на столе, цветы, если не в вазе, так хоть в глиняном кувшинчике. Она будет шить платья, по моде, с талией и кружевом, себе и детям, мужу рубашки вышивать.

Вдруг она услышала, что кто-то присвистнул. Обернувшись, Дуня заметила стоящего рядом с дверью Колея. Он смотрел ей прямо в глаза и улыбался добрым, простодушным взглядом.

Дуня резко отвернулась, почувствовала, как жеребец под ней стал переступать ногами.

– Чего, слезть-то сможешь? Поди, и не умеешь с лошадьми-то обращаться. Давай, помогу, – предложил он и, не дожидаясь ответа, направился в ее сторону.

Дуне стало досадно, что Колей прервал ее.

«Ну, я ему покажу», – подумала она и хватанула жеребца по бокам. Она видела, как всадники пришпоривают коней, и со стороны ей казалось, что нет особой науки в том, чтобы управлять лошадью, особенно такой маленькой. Капитан игриво взмахнул хвостом и, обежав двор, перепрыгнул через низкую калитку. Он скакал вниз, с холма, на котором стоял дом. У Евдокии кружилась голова. Она вцепилась в узду, но быстро потеряла ее. Пыталась поймать гриву, отчаянно впивалась ногтями в спину Капитана. Жеребец качал ее с одного бока на другой, и она съезжала то влево, то вправо, и еще сильнее вцеплялась в спину, но спина бежала из-под пальцев, и Евдокия, хватаясь за воздух, сползала все ниже и ниже, и в конце концов просто легла, перевесившись через его спину. Последним, что она слышала, были крики и женские причитания. Потом кто-то резко остановил коня.

Колею показалось, что Евдокия была без сознания, когда он снял ее с Капитана. Он слышал, как на дворе барского дома Соня зовет хозяина, Владимира Андреевича. Он был врачом.

Вечером у Агафьи было тихо. Не пела мать за работой, и дети: Колей с сестрой Анной – тоже притихли. Все думали о том, что скоро в их доме снова станет голодно. Деньги с предыдущих заработков заканчивались, еда тоже. Год был неурожайный, а надежды на работу в доме Ранневых не оправдались.

Вдруг Агафья услышала стук в окно, открыла. Это пришла кухарка Ранневых Аксинья.

– За Дуньку баре благодарны, – сообщила она.

Агафья вопросительно обернулась к сыну.

– Приходитя. Тебя – ко мне на кухню, Колея – на двор.

– Когда?

– Завтра. К шести.

Глава 4

Лето было в тот год таким жарким, какого давно не помнили.

Мари ежедневно вставала в половине шестого, чтобы сходить с Евдокией за земляникой и успеть вернуться к завтраку. Евдокия прибегала к воротам, Мари на цыпочках выходила с заднего, осторожно прикрывая скрипящую дверь, и, отойдя за ворота, они бежали, взявшись за руки, по влажным от утренней росы тропкам. Белолапка, черно-белая кошечка, всегда спавшая с Мари, следовала до опушки за девочками, а потом, помурлыкав, оставалась ждать в тени большой ели. Там она лежала, изредка нехотя поворачиваясь и помахивая пыльным хвостом – отгоняла суетившихся мух.