Татьяна Алеева – Туман над околицей (страница 1)
Татьяна Алеева
Туман над околицей
Глава 1
Последнее письмо от жениха Катерина получила в январе, а нынче был май. Отсутствие новостей она объясняла тем, что Георгий по природе немногословен – он человек дела. Все между ними уже было оговорено: его отношение к ней, их планы на будущее, включая путешествие во Францию и переезд в Петровское, год назад построенное по проекту именитого итальянского архитектора.
Теперь, когда они не виделись полгода, он наверняка уже успел решить с семьей вопрос об их свадьбе. Семья – это двоюродный дядя, граф Сергей Петрович Павлов. Других родных у Георгия не было. Мать умерла родами, отец скончался спустя два года.
Соня, гувернантка, сделала барышне прическу, как у великих княжон – вьющиеся волосы слегка начесаны у корней, кончики спадают по плечам. Вокруг головы на греческий манер – белая лента, расшитая золотым бисером: растительный узор в стиле модерн.
«Создал же Бог такую красоту!» – думала Катерина, поминутно бросая взгляд в зеркало.
Кто-то идет? Шаги, смех. Только не сестра, как не вовремя!
Дверь открылась. Он! Ослепительный, корректный, сдержанный. Не развились ли локоны?
– Смотри, кто к нам приехал! – в комнату вбежала веснушчатая девочка.
Стоявший за ней Георгий опустил глаза. Стесняется. Надо же, какой скромный.
– Мари, иди, переоденься! Тебе же не идет этот цвет! – торопливо прошептала сестре Катерина. Мари удивилась – любимое платье, всегда его носила. Голубое, как на фантиках от карамелек с апельсиновой начинкой фирмы «Сиу». А вот и они на туалетном столике.
Катерина не знала, как заговорить. Конечно, он даже глаз не подымет – все столпились, как на ярмарке.
– У нас такое случилось на прошлой неделе! – кинув раздосадованный взгляд на Мари у туалетного столика, наконец, сказала она. – Мари чуть не сбежала в монастырь грехи замаливать, представляешь? Ведь спланировала все заранее! Собрала узелок с провизией, уже готова была к побегу, но рассказала все Верушке, а та, конечно, выболтала.
Мари покраснела. Она стояла у вазы с конфетами, думая, взять или не взять горстку, но теперь взять никак нельзя.
– Разве у этого маленького ангела могут быть грехи? – улыбнулся Георгий.
– Я… такую вот конфету стащила у Веры. А у нее последняя была. – Мари отвернулась от карамели. Уйти сразу или побыть еще немного?
– Все нянина наука! Старушка Ильинична напугала ее Страшным судом, – посмеялась Катерина.
Мари мяла платье.
– Пойдемте, – гувернантка Соня взяла девочку за руку и на выходе ободряюще кивнула Катерине. Сегодня все решится! Интересно, где будут венчаться – здесь или в Москве? Летом или дождутся Покрова дня?
За обедом долго сидели молча. Георгий поминутно смотрел на часы с кукушкой, висевшие над сервантом из красного дерева. Наконец Владимир Андреевич, глава семейства, нарушил молчание и с накладной веселостью спросил:
– Значит, вы планируете первое время остановиться в Париже у Павлова? Передавайте привет. Мы не виделись с момента его отъезда во Францию. А он там, кажется, уже года три?
– Два с половиной, если быть точным.
Катерина звякнула вилкой.
– Зачем Франция? Разве нельзя здесь пользу приносить?
Георгий виновато посмотрел на Катерину и открыл было рот, но Владимир Андреевич перебил его.
– Вы, конечно, будете приезжать на родину по делам или с частными визитами?
Катерина не расслышала, что ответил Георгий. В столовую влетели растрепанная девочка и мальчик с одной закатанной кверху штаниной. Лицо мальчика было перемазано красками, и виновницей тому, судя по недовольному пыхтению, была сестра. Это немыслимо, Соне же запретили пускать Веру и Сережу сюда, они должны обедать в детской! Вера и Мари начали переглядываться и хихикать. Как они могут? Мир рушится, он уедет, а Катерина останется здесь, с ними, хоть она уже выросла из этого, и должна была начаться ее взрослая счастливая жизнь.
– Мама, мама, это правда, что мы на следующей неделе поедем в Петербург? – не обращая внимания на взрослых, сказала Вера и села за стол. Тогда сел и Сережа. Вера, словно бы даже не глядя, отщипнула кусок ветчины и сунула колли, уже пробравшемуся под столом к ее ногам. О том, что девочка втайне кормит своего любимца Фреда, знали все, включая мать, Елену Алексеевну, и кухарку Аксинью – та нарочно накладывала младшей барышне самую большую порцию.
– Да, дорогая, твоя крестная ждет нас на именины. Но Фреда на этот раз мы не возьмем. Тете Лизе станет плохо, если вы снова накормите ее бифштексом, который продегустировал Фред, – Елена Алексеевна сказала это, пытаясь выглядеть строгой.
Сережа рассматривал столовые приборы. Не успел он разобраться с вилками, как вошла Соня. Она строго посмотрела на Веру и Сережу. Дети встали и виновато поплелись за ней.
Стали говорить о последних театральных постановках в Московском художественном, новинках у Елисеева и маршрутах для поездки на велосипеде.
Когда обед был кончен, Катерина сказала, что чувствует себя дурно и прошла в свою комнату. Елена Алексеевна удалилась в детскую, а Владимир Андреевич с Мари проводили Георгия до выхода.
– Думаю, служба в дипломатическом корпусе пойдет на пользу вашей карьере.
Георгий мялся, не зная, нужно ли что-то говорить, и просто кивнул. Хоть в том, что помолвка была разорвана, не было его вины, ему было не по себе.
Он поправил воротник и задумчиво посмотрел на Мари.
– Я хотел бы оставить вам это в память обо мне. – Он протянул Мари фарфоровую куклу в розовом платьице, с ниткой жемчуга на маленькой шее, точь-в-точь такой, какая была у нее самой. – Мне будет не хватать вашего звонкого смеха и игр в шахматы.
– …в которые я всегда проигрываю.
– Наверное, потому мне так нравится с вами играть. – Георгий грустно улыбнулся. – Ну, до встречи, мой маленький друг.
Глава 2
Скрипнул паркет, сердце стукнуло, забилось быстрее. Мари села в кресло.
Металлически скрипнула пружина, громко стукнуло матовое стекло – как только не разбила, оно вообще бьется? Сто раз видела, как мама это делала, когда нужно было навести фокус. Теперь закрыть затвор, вынуть матовое стекло, вложить кассету. Выдвинуть шторку. Можно снимать. Только снимать не хочется, хочется вспомнить то, что не было снято.
«Наставление к употреблению» фотоаппарата Мари читала миллион раз, пока сидела рядом с мамой. Елена Алексеевна тогда пыталась разобраться, что же делать с этим новеньким карманным «Кодаком № 3а», купленным перед самым отъездом в Н-ское вместе с фотобумагой, пленкой, проявителем и другими принадлежностями за 165 рублей 55 копеек. У мамы и раньше был фотоаппарат, но другой, огромный, а этот – складной, совсем новенький. Мама обожала снимать! Чаще всего – ее, Мари, которая корчила рожицы, и Катерину, которая всегда улыбалась, повернувшись к камере левой – более красивой, как она считала – стороной. Мари так и видела, как кукольно поворачивается ее красивая головка: Катерина охотно позирует. С остальными было сложнее: папа не любил быть в кадре, но соглашался из любви к жене, а от Веры и Сережи на фотографиях оставались только убегающие силуэты.
Когда Елена Алексеевна брала в руки Кодак, Мари ходила за ней хвостиком. Иногда мама даже позволяла помочь подготовить фотоаппарат к съемке. Доставать его из кожаного чехла, стоявшего в гостиной, тоже разрешалось. Мари хотела сфотографировать все, запечатлеть каждое мгновение – ведь, мама, эта минута уже пройдет и никогда не повторится, давай сбережем ее, но Елена Алексеевна отвечала, что даже самый современный аппарат не может сделать того, что сделает память. Память – она хранит все. Смотри с открытыми глазами, слушай, чувствуй, впитывай, запоминай. А потом – достанешь.
И вот теперь Мари сидела у окна в излюбленном Ранневыми кресле, мягком, с продавленной серединой, и пыталась достать что-то хорошее о Георгии, который уехал. Только что она может достать? Была бы фотография, она бы сохранила облик дорогого друга. Они с мамой напечатали бы его на бумаге с дневным проявлением, сидя в чулане с черными от вираж-фиксажа ногтями. На снимке Георгий был бы коричневым. И фон был бы коричневым. Ну и пусть, зато было бы видно, какие у него нос, глаза, губы, уши. Какой он сам по себе. Но единственный снимок – тот, сделанный прошлым летом, на котором он с Катериной в день помолвки. Улыбающаяся Катерина с «часиками» в руках, смущенный Георгий – в тени дуба, лица совсем не видно.
Мари тогда ничего не поняла. Как это случилось? Утром они играли в шахматы, вот здесь же, в гостиной. Она сидела на этом кресле, а он – с другой стороны столика, на диване. И когда она проиграла и начала дуться, он пообещал, что завтра утром принесет букет ее любимых «часиков».
Луговая гвоздика, которую деревенские называли «часиками», росла на околице, по пути от речки к усадьбе. «Оттого и «часики», что тикают», – думала Мари, принимая стрекот кузнечиков за звуки, издаваемые цветком. Лишь позже, вспоминая, она поняла, что то были песни насекомых, а часиками цветы назвали то ли потому, что они по форме напоминали циферблат со стрелками, то ли потому, что цветок закрывался на ночь. Каждое утро она вставала рано, открывала окно и смотрела на туман над околицей. Еще немного – и не будет этой красивой молочной дымки, и проступят на траве «часики». А потом, вечером, все опять станет белым от тумана.