Татьяна Алеева – Туман над околицей (страница 4)

Так роль Ларисы досталась Мари.

Мари принялась перечитывать пьесу. Каждый день в послеобеденное время, когда все отдыхали в своих комнатах, ее можно было застать на скамейке в тени старого дуба, в любимом укромном месте, с томиком в руках.

Однажды она стояла там, читая монолог Ларисы «Я вещь…» Было душно. Облака сбегались, водили хоровод над дубом, и ветерок гнал их то в одну, то в другую сторону. Они темнели, и было ясно, что вот-вот пойдет дождь. И жалко ей было Ларису, и не могла она понять это ее «…я не нашла любви, так буду искать золота». Как можно было так разочароваться в любви, в жизни? Дождь уже шел, падая крупными каплями на сад, на дом, на деревья, еще такие свежие, июньские. Дыхание роз и липового цвета с началом дождя стало еще более ощутимым. По мере того, как она читала монолог дальше, Мари то вставала, то садилась, встревоженная.

Мари не могла понять Ларису не только потому, что еще ни разу не была влюблена, но и потому, что была уверена, будто искать любовь не нужно: любовь в жизни дается только раз, к одному человеку, и эта любовь найдет тебя сама. То была бабушкина наука. Когда Мари шел восьмой год, она по своему обыкновению пришла к бабушке, чтобы та ей почитала. Усевшись к бабушке на колени, она вдруг задала вопрос: «А у меня будет хороший муж?» Бабушка посмотрела на девочку из-под очков, улыбнулась и подошла к зеленому круглому столику, на котором лежал ее старый кожаный очешник.

– Марьюшка, подай мне книгу со сказками Одоевского, – сказала бабушка.

Мари нетерпеливо подошла к полке и взяла с нее книгу, которую велела дать ей бабушка. Было обидно, что вместо того, чтобы ответить на такой серьезный вопрос, бабушка хочет читать ей сказки, как маленькой, хоть это и любимые. Бабушка же взяла книгу и на глазах у изумленной внучки попыталась положить книгу в очешник, который, конечно, не смог закрыться.

– Кажется, не подходит. – Женщина улыбнулась, сняла перстень с камеей с тонких пальцев, положила его в очешник, встряхнула. Было слышно, как перстень болтался внутри. – Снова не подходит, – со вздохом сказала она. Наконец, бабушка сняла свои очки и положила их в футляр. Очки располагались в нем идеально: подложка из темно-красного бархата поддерживала их так, что они не выпадали даже при открытом очешнике, если его перевернуть. Гравировка инициалов на обоих предметах совпадала. Бабушка закрыла очешник и сказала: – По-моему, они созданы друг для друга. Согласна, девочка моя?

Мари кивнула.

– Так и тебе Господь пошлет в свое время «твоего» мужа. Того, которому ты предназначена. Вы созданы друг для друга и встретитесь в нужное время. Нужно только молиться об этом и полагаться во всем на Господа.

С тех пор Мари больше не переживала о том, каким будет ее муж. Значит, будет как у бабушки с дедушкой, как у папы с мамой – придет время, и он появится, хороший муж.

«А все-таки как могу я играть Ларису, если у меня совсем нет понимания того, что она пережила? Меня никто так не обманывал и, надеюсь, не обманет.» Дождь закончился. Ветер рывками сдувал с листьев старого дуба крупные капли, которые падали на книгу, и слова монолога расплывались перед глазами Мари. Монолог был почти выучен, оставалось только прочитать его с чувством, так, будто она, Мари, и есть Лариса, будто все эти сомнения ей знакомы, будто не верит она уже в хорошее.

«Я любви искала…» – проговорила Мари, глядя в сторону реки. Вот луга, где, бывало, бегала она в детстве. Вот она убежала от мамы и спряталась за повозкой, в которую был запряжен Капитан, а мама нашла ее и поит молоком. Вот они прячутся с Евдокией в стогах, которые еще не успели убрать… А вот они с мамой возвращаются после праздничной службы домой, где папа встречает их, выходя из кабинета, треплет Мари за плечо и грозит пальцем за то, что она давеча залезла в ледник[6] и чуть не окоченела: повезло, что Аксинья полезла за мороженым и ее обнаружила.

«Я любви искала…» – снова повторила Мари, пытаясь вернуться к монологу.

Вдруг она вскрикнула от неожиданности. Над плечом пролетел бумажный жаворонок и спланировав, приземлился в свежую лужицу. За ее спиной кто-то стоял.

– Так вы теперь, стало быть, ищете любви? – спросил низкий мужской голос.

Мари замешкалась, не решаясь обернуться. Знакомый голос, но чей? Вот ей завязывают глаза, раскручивают, и она ходит, на ощупь ищет, и находит сначала одного, потом другого, и этого – всегда в последнюю очередь.

Сделав пару шагов, перед ней встал молодой мужчина, чьи серые глаза обводили ее, изучая прическу, ресницы, губы, нос. Мари покраснела.

– Не помните меня? – усмехнулся он. – А ведь мы с вами запускали жаворонков вон на том лугу. А еще в жмурки играли. Правда, это было очень давно…

– Митя!.. Катенька говорила мне на днях, что вы должны приехать в Аннино… – рассеянно, будто после сна, проговорила Мари. – А мы… мы готовим «Бесприданницу». Пойдемте, я провожу вас в гостиную, скоро уже будут пить чай.

Глава 6

Мари было странно идти рядом с Митей. Все детство они бегали, держась за руки, но теперь она почти совсем взрослая, да и у него уже усы. Они шли рядом и как-то неловко сталкивались на поворотах – он будто хотел идти в точности тем же путем, что и она. Платье бы сменить, но как теперь гостя одного оставишь. Если получится, передаст его папе на входе, а папа представит остальням.

Вошли. Папы еще нет, мамы тоже. Есть Виктор с Катериной – но при Викторе Мари робела говорить, так и молчала все время, как глупенькая.

Смотрят! Издалека кивнув сестре с мужем, Мари с Митей подошли к папиному другу Василию Алексеевичу Кольцову. Он, как обычно, ждал отца, на том самом диване, где по вечерам Ранневы собирались для вечернего чтения. Кольцов, задержавшись до ужина, всегда принимал предложение присоединиться к чтению. После того, как Владимир Андреевич прекращал читать главу и все приступали к обсуждению поведения героев, он всегда молчал, слушал, запоминал. Некоторое время уже ездил он по стране, продавая то тут, то там свои земли в отдаленных уголках, чтобы все вырученные деньги вложить в развитие родного Волчанска. Его стараниями в городе была выстроена библиотека, больницы и школы, дороги, мосты, участки почтово-телеграфной связи, ветеринарные и агрономические пункты, музей. Уезд стал вторым по темпам развития в империи после московского.

– Откуда он, говоришь? Понятно. Странный тип, – хмыкнул Митя, когда они отошли от Василия Алексеевича. – С его деньгами можно было бы жить в Петербурге на широкую ногу, путешествовать по Ниццам и Италиям.

Мари ничего не ответила. Своей заботой о людях Василий Алексеевич был ей симпатичен. А она была симпатична ему. Именно поэтому он и задержался в этих краях, в гостях у друга, чье имение отстояло от Н-ского на пятьдесят километров. После разговора с Еленой Алексеевной, которая дала понять, что ее дочь слишком молода для замужества: она бы хотела выдать дочь в шестнадцать, но не в четырнадцать же лет! – Василий Алексеевич предложение руки и сердца отложил, но находил повод приехать в гости к Ранневым, чтобы полюбоваться Мари. Ему нравилась эта веселая простодушная барышня, ее простые русые волосы и мелкие редкие веснушки, которые были у нее от того, что она бегала под солнышком, как деревенская, а не сидела под ажурным белым зонтиком, чтобы похвалиться голубой кровью.

Мари и Митя подошли к роялю.

– Mitya, mon cher, – поздоровался полноватый иностранец с азиатским разрезом глаз, который придавал его добродушному лицу насмешливый вид. – Comment-allez vous?[7]

– О, вы знаете друг друга! – удивилась Мари. – Наверно, встречались во Франции?

– Нет, в Москве, – ответил Митя. – У нас.

– Вот как! И мы в Москве познакомились.

Митя говорил на французском с ошибками, так, что Скотту приходилось угадывать, что он имел ввиду, и они перешли на английский. Английский Мари не любила, и слушать перестала, а только смотрела, как шевелились губы говорящих, как еще больше сужались и игриво поблескивали глаза Скотта, увлеченного беседой. Мари был симпатичен Скотт, в отличие от Виктора – при Викторе Мари боялась быть неуместной, лишнее слово сказать, даже стеснялась подходить лишний раз к сестре. А к Скотту – пожалуйста. Округлый, невысокий, он производил впечатление добряка. Должно быть, сердце у него мягкое, как щеки. Настоящий иностранец. Какие они, интересно? Хотя кто – они, японцы или европейцы? Скотт был наполовину японец, наполовину британец. Рос во Франции, и родиной считал эту страну. Младше Василия Алексеевича – тридцать лет, но не женатый.

Занятие у него экзотическое – парфюмер. Катерина все время советовалась с ним по поводу духов, но Мари этим не интересовалась. Папа хвалил Скотта: в Москву его пригласили в качестве эксперта на предприятие Ралле, но он быстро дорос до должности технического директора. А вот Митю по-отечески журил за глаза – не по средствам живет, ведет образ жизни золотой молодежи. Мол, дед был крепостным, отец благодаря своему труду стал свободным человеком, нажил огромное состояние, а этот – его расточает. Мари не рассуждала на эту тему, она не знала, как Митя может быть другим. Ей нравилось играть с ним на фортепиано, и в детстве он был лучшим компаньоном для шалостей.