Татьяна Альбрехт – Племянница словаря. Писатели о писательстве (страница 32)
А полвека спустя в журнале «Русский архив» внезапно появились письма Адель, где та рассказывала подруге о своем романе с Лермонтовым и даже приводила посвященное ей стихотворение на французском языке. Публикация наделала много шуму. Еще бы, ведь там были сенсационные признания и неизвестные факты из жизни великого русского поэта.
Тогда в подлинности писем почти никто не усомнился. Во-первых, их напечатали в авторитетном издании; во-вторых, уважение внушало и имя автора публикации – князя Павла Вяземского, сенатора, который хорошо знал поэта лично. Да и описанные похождения были вполне в лермонтовском (или даже в печоринском) духе.
Однако Эмилия Шан-Гирей, дальняя родственница Михаила Юрьевича и подруга одной из героинь описанного в публикации любовного треугольника, отправила издателю «Русского архива» письмо-опровержение, полное негодования. Но возмущение Шан-Гирей сочли косвенным доказательством подлинности писем француженки: раз она так обиделась за подругу, значит воспоминания задели ее за живое.
В 1933 году издательство «Academia» выпустило полный текст «Писем и записок» Оммер де Гелль.
Теперь уже и официальные биографы Лермонтова признавали, что у него действительно был роман с этой женщиной. Но годом позже исследователи доказали: вся публикация от первого до последнего слова – плод творчества самого Вяземского.
Зачем он это сделал?
Одни исследователи предполагают, что так находчивый издатель выразил свой шутливый протест против того, что биографии классиков постепенно «бронзовеют», а сами литераторы превращаются в «священных коров».
По другой версии, Вяземский планировал написать большой роман о жизни Лермонтова и сделать Оммер де Гелль одной из героинь. «Мемуары» же были опубликованы в качестве пробы пера, которая оказалась неудачной: Вяземский отказался печатать свое произведение, пока в живых остаются люди, знавшие поэта.
Одна из самых известных мистификаций в отечественной литературе – Козьма Прутков был придуман для забавы.
В начале 1850-х годов братья Алексей, Александр и Владимир Жемчужниковы и их кузен Алексей Толстой, чтобы развлечь себя, стали сочинять басни от лица некоего самодовольного графомана. Имя и фамилию они «позаимствовали» у своего камердинера.
Широкой публике Пруткова представили в 1854 году, когда в журнале «Современник» были напечатаны несколько его стихотворений.
Их «автор» оказался человеком многих талантов – сочинял басни, пьесы, афоризмы. Создатели не только писали за Пруткова, но и придумали ему подробную родословную, детальную биографию и даже заказали его портрет.
По легенде, литератору было около 50 лет, он провел всю жизнь на государственной службе в пробирной палатке, дослужившись до должности директора, владел поместьем в районе железнодорожной станции Саблино, имел множество детей. Впоследствии Толстой и Жемчужниковы даже придумали ему смерть: Прутков «скончался» от апоплексического удара в своем кабинете 13 января 1863 года в 14:45.
«Современник» опубликовал некролог.
Вымышленный писатель быстро приобрел всероссийскую популярность. Его собрание сочинений только до революции выдержало 12 изданий; пьесы Пруткова ставились в театрах; афоризмы ушли в народ, да там и остались до сегодняшнего дня.
После смерти создателей Козьмы на литературной сцене даже появились его «родственники»: так, в 1913 году вышел сборник стихотворений Анжелики Сафьяновой, «внучатой племянницы» Пруткова (это была мистификация писателя Льва Никулина).
Весьма известным и талантливым мистификатором был французский поэт Пьер Луис, живший на рубеже XIX–XX веков.
Он любил искусство стилизации, прекрасно владел античными поэтическими метрами. И однажды поведал журналистам грандиозную новость: им якобы обнаружены и переведены стихи неизвестной древнегреческой поэтессы Билитис, жившей в VI веке до нашей эры и писавшей в стиле Сафо. Луис утверждал, что некий археолог (ясное дело, несуществующий) доктор Гейом обнаружил гробницу этой поэтессы.
Кроме того, в изданиях «Песен Билитис» был помещен ее портрет (!), срисованный якобы чудом уцелевшей античной статуи (как оказалось, «портретом» стал рисунок одной из античных статуй из коллекции Лувра).
Луис придумал и легендарную биографию поэтессы, и ее «почитателей» среди древнегреческих поэтов и художников более позднего времени (якобы, отсюда и ее статуя, изваянная знаменитым античным скульптором, ведь никакого скульптурного портрета, разумеется, не могло быть в VI веке). Он был так убедителен, что в существовании Билитис не усомнились и профессионалы, она даже попала в словарь античных писателей.
Надо ли объяснять, что все произведения «великой гречанки» писал сам Пьер Луис. Обман? Да! Самопиар? Да! Но, согласитесь, выпустить несколько сборников песен с преобладанием дактило-трохеического размера и чтобы было ах как похоже на древние шедевры, мягко говоря, непросто!
Одной из самых сенсационных и скандальных литературных историй ХХ века стала гипотеза о том, что Артюр Рембо – это всего лишь мистификация, выдуманная Полем Верленом.
Как принято считать, эти двое поэтов были не только коллегами по цеху, между ними существовали и иные отношения.
Сторонники теории о том, что поэта Рембо никогда не существовало, в качестве доказательств приводят действительно странный, но реальный факт: Артюр Рембо писал стихи только в период их дружбы и сотрудничества с Верленом, то есть в начале 1870-х годов, а затем занимается чем угодно – путешествует, торгует кофе, оружием, пряностями. Но ни разу до самой смерти не возвращается к литературной деятельности. Объяснить этот феномен биографы поэта действительно не могут.
Так что у сторонников мистификации позиция убедительная. Поэзия Верлена и Рембо действительно очень близка по стилю, технике, по духу. Ну а выдать свои произведения за творения реально существовавшего, но не имевшего отношения к поэзии человека, не столь уж сложно, если поставить себе такую цель.
Так что от разгадки этой тайны исследователи пока далеки, несмотря на большое количество исследований на эту тему.
Русский поэт Серебряного века Максимилиан Волошин был известным шутником. И одна из его шуток стала самой громкой мистификацией эпохи. Правда, ему принесла мало радости.
Летом 1909 года, отдыхая в Коктебеле вместе с давней подругой и любовницей Елизаветой Дмитриевой, начинающей поэтессой и неплохой переводчицей, он придумал розыгрыш, который лег в основу мистификации.
Как-то, гуляя по берегу моря, Волошин нашел корягу, похожую на одноногого и однорукого чертика. Они с Елизаветой назвали его Габриак – по имени беса, который защищает от злых духов. Этот чертик и стал отправной точкой в рождении роковой красавицы Черубины де Габриак.
Надо сказать, что в это время велись бурные литературные дискуссии, много говорили о необходимости реформировать зашедший в тупик символизм, представители петербургской литературной богемы, с большей частью которых Большой Макс был знаком и даже дружил, выдвигали разные идеи рассуждали о будущем поэзии.
Как раз с весны 1909 года группа единомышленников во главе с художником Сергеем Маковским и поэтом Николаем Гумилевым готовила к изданию новый толстый литературно-художественный журнал «Аполлон», который должен был прийти на смену символистским «Весам» и «Золотому руну». Волошин и Дмитриева сами принимали в этом проекте живое участие, что не помешало им придумать шутку, в которую оказались втянуты все аполлоновцы.
В разгар лета в редакцию будущего журнала пришло письмо от таинственной испанки Черубины де Габриак. В изящном, благоухающем духами дорогом конверте были стихи на столь же дорогой и благоухающей траурной бумаге с вложенными меж листами засушенными розами и лилиями. Чувственные, томные, выспренные, они так поразили Сергея Маковского и Николая Гумилева, да и всю редакцию в целом, что их решили напечатать в первом же номере.
Потом Черубина позвонила в редакцию лично… Ее глубокий, слегка хриплый голос, медленная торжественная речь и легкий акцент произвели еще большее впечатление на редакторов. У нее попросили новые стихи и встречу. Стихи пообещали, во встрече отказали, лишь заверили, что не исчезнут.
И началось: в течение нескольких месяцев телефонные звонки и письма со стихами сменяли друг друга, приоткрывая завесу тайны над образом таинственной поэтессы.
Ах, утонченная испанка Черубина из древнего аристократического рода, юная мечтательница, не знающая жизни за пределами золотой клетки! Золотые косы, зеленые глаза ведьмы, пылкое и набожное сердце. Она, герцогиня в изгнании, живет в роскошном особняке, куда нет доступа простым смертным, ведь за ней, восемнадцатилетней красавицей, неустанно следят строгий отец и исповедник, монах-иезуит воспитавший ее в самых суровых правилах средневекового католицизма. Переписка и телефон – единственные ее способы связи с миром, потому что отец не желает «отдавать дочь в объятия развращенного света». Но и это не надолго, ибо скоро она уйдет в монастырь, отдав свою любовь и чистоту одному Богу.