Татьяна Альбрехт – Племянница словаря. Писатели о писательстве (страница 29)
Известны литературные мистификации, возникшие еще в древности. Так в Греции с III века до нашей эры существовал жанр фиктивных писем, созданных от имени так называемых семи греческих мудрецов, в число которых входили Фалес, Пифагор, Платон, Гиппократ. В этом случае целью подделки было предание письмам большего веса и значимости, ввиду высокого авторитета прославленных лиц. Известны также пятьдесят писем некоего Диотима непристойного содержания, которые он выдал за сочинения Эпикура с целью его дискредитации.
В 1760 году в Эдинбурге вышла книга «Отрывки старинных стихотворений, собранные в горной Шотландии и переведенные с гэльского или эрского языка» – уникальная коллекция древних кельтских эпических сказаний, считавшихся давно утерянными. Их автором был Ойсин (или Оссиан), слепой старец-бард III века, этакий кельтский Гомер. Сын полулегендарного героя Финна Маккула, он воспевал подвиги отца и его дружины.
Книга имела огромный успех, потому что вышла очень вовремя: в XVIII столетии шотландцы и ирландцы активно возрождали свою культуру и историческое самосознание. Не искаженный веками христианства кельтский фольклор пришелся как нельзя кстати.
Собирателю и переводчику стихов молодому шотландскому поэту Джеймсу Макферсону оплатили экспедицию в горы с целью поиска других уцелевших образцов эпоса.
Вернулся он не с пустыми руками, а с поэмой, «древность которой устанавливается без труда, и она не только превосходит все, что есть на этом языке, но… не уступит и более совершенным произведениям других народов».
Английский перевод под названием «Фингал, древняя эпическая поэма в шести книгах» был издан в 1761 году.
Двумя годами позже вышло еще одно произведение того же жанра «Темора», а в 1765-м – сборник «Сочинения Оссиана».
Обе поэмы были переведены на множество языков, в том числе на русский.
Разумеется, после публикации историки требовали от Макферсона показать им оригиналы древних рукописей. Переводчик в ответ придумывал всяческие отговорки и кормил пустыми обещаниями. Это неудивительно: никаких манускриптов не существовало – он придумал поэмы от начала до конца (правда, взяв за основу собранные им фрагменты оригинальной народной поэзии).
Вскоре историки засомневались в подлинности «Фингала» и «Теморы». Они обратили внимание как на хронологические нестыковки, так и на грамматические ошибки, а упорное нежелание автора показать рукописи только добавляло подозрений.
В 1807 году, уже после смерти Макферсона, были изданы «Поэмы Оссиана в гэльском оригинале», однако при ближайшем рассмотрении в тексте обнаружились заимствования из английского, характерные для языка шотландцев XVIII века. Это доказывало, что «оригинал» представлял собой всего лишь перевод стихов Макферсона на современный гэльский. Мистификация была окончательно разоблачена, что, впрочем, нисколько не помешало популярности «Оссиана».
Будучи студентом, Иоганн Вольфганг Гете он познакомился с крупным немецким ученым и литератором Гердером, который и открыл ему мир национального фольклора.
Впоследствии Гете напишет своему другу Эккерману:
Гете сам собирал понравившиеся ему немецкие народные баллады. Как известно, к жанру баллады он не раз обращался и в своем творчестве. Создал Гете и мастерскую стилизацию народной песни – стихотворение «Дикая роза», которое иногда переводят как «Степная розочка». Гете показал стихотворение профессору, не раскрыв авторства, и профессор Гердер поверил в то, что это фольклорное произведение. В статье «Переписка об Оссиане и песнях древних народов» он привел это произведение как образец старонемецкой детской песни, которой, по его мнению, так не хватает детям его времени, ввиду ее прелестной простоты.
Потом авторство, конечно, установили. Но молодому Гете было лестно, что он сумел ввести в заблуждение именитого профессора.
Надо сказать, стихотворение Гете имеет некоторые отличия от фольклора: в народных песнях возлюбленная часто сравнивается с цветком, у Гете прямое сравнение отсутствует и лишь подразумевается. Кроме того у писателя появляется мотив, в дальнейшем имевший важный именно в его творчестве – судьбоносной вины. В конце стихотворения мальчик срывает цветок, которым любовался в начале.
Джонатан Свифт, создатель «Путешествий Гулливера», увлекался различными мистификациями в газетах.
Особенно ему удалась шалость, когда под именем астролога Исаака Бикерстаффа он опубликовал список грядущих событий. Помимо размытых формулировок там были и вполне конкретные: например, заявление, что некий предсказатель Джон Партридж умрет в определенный день.
А на следующий день после обозначенной даты Джонатан Свифт подтвердил: все верно, Партридж умер. Предсказателю пришлось прервать свою карьеру астролога, ведь издатели, как и обычные читатели, искренне поверили в его кончину.
Подлинно ли «Слово о полку Игореве»?
Этот вопрос возник довольно скоро после открытия и публикации произведения. И вот почему.
Шедевр древнерусской литературы, таинственным образом найденный Мусиным-Пушкиным в конце XVIII века (Мусин-Пушкин то ли купил книгу в Ярославле, то ли украл из библиотеки Кирилло-Белозерского монастыря).
Этот якобы подлинник был столь же таинственно утрачен во время пожара 1812 года в Москве.
Первые сомнения в подлинности «Слова…» появились уже в начале XIX века, на волне разоблачения «Песен Оссиана». Однако слишком активно исследованиями этого вопроса не занимались.
В ХХ веке доводы против подлинности произведения выдвинул сначала французский славист Андре Мазон, а потом и замечательный русский историк А. Зимин. Аргументы противников «Слова…» были крайне убедительны и казалось, что разоблачение этой мистификации – вопрос времени. Однако вышло все ровно наоборот. Лингвистический анализ «Слова…», проведенный А. А. Зализняком показал его подлинность. Причем анализ этот был сделан на материале новгородских берестяных грамот, который никак не мог быть известен предполагаемым авторам мистификации в XVIII веке.
Так что теперь сторонникам теории фейка надо доказать, что фейком является не только «Слово…», но и новгородские берестяные грамоты.
В мае 1825 г. в одном из парижских издательств вышла книга, сразу привлекшая к себе внимание современников. Книжка содержала ряд небольших драматических произведений и называлась «Театр Клары Газуль». Пьесы были переведены на французский язык с испанского. В предисловии к книге переводчик по имени Жозеф Л. Эстранж, сообщил, что пьесы эти принадлежат перу доньи Клары Газуль, испанской писательницы и актрисы, женщины с совершенно с необычайной судьбой. Дочка бродячей цыганки и правнучка «нежного мавра Газуль, столь известного старинным испанским романсам». Клара Газуль воспитывалась в детстве строгим монахом и инквизитором, который лишал ее всех развлечений, держал в строгости, а когда застал ее за сочинением любовного послания вообще заточил в монастырь. Но будучи натурой страстной и вольнолюбивой донья Клара сбежала ночью оттуда, преодолев всяческие преграды, и в пику своему строгому воспитателю поступила на сцену, стала комедианткой. Она начала сама сочинять пьесы, которые сразу принесли ей успех, навлекли на нее ненависть католической церкви, потому что она осмелилась в своих пьесах высмеивать и разоблачать католических священников и инквизиторов. Пьесы ее сразу были внесены Ватиканом в список запрещенных книг, чем и объяснялся тот факт, что она дотоле не была известна читающей публике за пределами Испании. Но переводчику удалось не только разыскать запрещенные пьесы доньи Клары, но и встретиться с ней самой. Донья Клара оказалась столь любезна, что авторизовала переводы Л. Эстранжа и предоставила специальную для французского издания дну из своих неопубликованных пьес.
Поскольку французская публика того времени находилась во власти идей романтизма, ярко выраженная романтическая направленность пьес доньи Клары сразу завоевала симпатии парижан. Критики отмечали также безупречность, изящество переводов, написанных очень хорошим французским языком. Потом все спохватились – ну ладно, никто не видел Клару Газуль (бедная женщина должна скрываться от когтей инквизиции), но и переводчика нигде не видно. Очень скоро просвещенный Париж обнаружил в портрете доньи Клары черты господина Проспера Мериме, завсегдатая литературных салонов, человека светского, остроумного и эрудированного. Парижане оценили по достоинству очаровательную шутку Мериме, а парижская пресса перенесла свое восхищение с мифической испанки на вполне реального молодого французского автора.
Александр Сергеевич Пушкин, как известно, был мастером литературной мистификации.
Чего стоят его статьи за подписью Феофилакта Косичкина, «История села Горюхина» и «Повести Белкина», написанные от лица несуществующего милого помещика Ивана Петровича, причем, в «Повестях» два рассказа – «Метель» и «Выстрел» – тоже построены на мистификации.