TATIANA Osipova – Нулевая отметка (страница 2)
Здесь можно было не быть Шмелём. Здесь можно было просто быть Сашей, который проиграл всё.
– Всё хорошо, Саша… – её голос стал шёпотом, едва шевелящим губами.
– Что хорошего? – выдохнул я, и голос сорвался. – Что здесь может быть хорошего?
– Не вини… Мне было хорошо с тобой…
Она улыбнулась. Самой лёгкой, почти невесомой улыбкой. И всё. Тишина. Взгляд, ещё секунду назад устремлённый в моё лицо, остановился, стал смотревшим сквозь. На ресницах застыли крошечные бусины крови. А у меня в горле встал такой ком, что, казалось, я никогда больше не смогу сделать вдох.
И тогда я понял: справедливости здесь нет. Есть только тишина после выстрела. И выбор – сгнить в ней или сделать так, чтобы она стала оглушительной для тех, кто её устроил. Лобстер – мой товарищ, сосед по этажу. Мы познакомились в «Дата-центре» Грача. Мелкий, низкорослый парнишка лет двадцати пяти. В глазах – вечная тоска, даже когда смеётся.
– Серёга, как же я жить буду без неё? – говорю ему.
Плачу, как пацан. Мир перевернулся. Дети в ступоре. Не плачут. В глазах застыло что-то стеклянное и жуткое. Даже Данька молчит, только кулаки сжимает, костяшки белеют.
Серый вздохнул:
– В бар пойдём. К Михалычу.
Чем ещё обезболить тоску?
За столиком – бутылка водки, сосиски в кетчупе, картошка в мундирах. Пью, а слёзы сами катятся по щекам, солёные, смешиваются с водкой. Знал ведь, чем может кончиться. От этого – ещё злее. А Лобстер наливает, кряхтит, матерится сквозь зубы.
Потом в заведение пришла Машка. Лицо – белое, как у призрака, глаза стеклянные.
– Папка, – говорит тихо, так тихо, что за гулом в голове еле слышно. – Если тебя не будет, как мы жить-то будем?
На узком личике – не детский упрёк. Губки сжаты в ниточку. А у меня во рту – вата. Мямлю что-то невнятное. Лобстер буркнул, чтобы она ушла. Дочка стояла и смотрела. Этот взгляд – точь-в-точь как у Кристины в последний раз – выжигал дотла.
– Наливай, – говорю Серёге. А Маше, скрипя голосом: – Иди домой!
Она не ушла. Стояла, сверлила меня взглядом – злая, заноза, вся в мать.
Вернулся под утро. Рухнул в нерасправленную кровать, не сняв ботинок. Проснулся – дома никого. Порядок. На столе – завтрак нехитрый и записка.
«Папа, я в клубе Грача. Не жди сегодня. Даня в школе…»
И внизу, словно почерк сломался, дописано:
«…маму выпивкой не вернёшь».
Эх, Машка… В самую душу нож вонзила. Но тогда все мысли были о Кристине. Заглушить их можно было только одним – более сильной штукой. Я не думал. Жалел себя. Потом было стыдно. Данька ходил хмурый, как туча, но молчал. Он не Маша. Та сначала истерила, грозилась, кричала. Перед глазами вся жизнь пролетела. Не хотелось продолжения. Не хотелось ничего.
Прозрение пришло на Окраине – на «нашем» с Кристиной месте. Там была свалка металлолома, ржавых машин и неразбираемого пластика. Хорошее место – ни крыс, ни паразитов, только запах окиси, влажной земли и вечной гнили.
Сидел, курил, уставившись в бетонную стену. За ней – «Купол». За ней – убийцы. Боль отступала медленно, волнами. Как приливы сменялись отливами, расплёскивая остатки человечности, обнажая каменное дно – мысли о мести.
Именно там я встретил её. Таис. Дочь одного из создателей «Вердикт-Алгоритма». Идеалистка, взломавшая свой чип. Она обнаружила, что Алгоритм искусственно завышает процент «виновных» из «Низин» – для квот на дешёвую рабочую силу и оправдания репрессий. Бежала из «Купола», чтобы найти того, кто обнародует правду. Искала Шмеля – легенду подполья.
Я заметил её среди рёбер ржавого грузовика, разорванного взрывом ещё до моего рождения. Маленькая, светловолосая, со стрижкой под мальчика. Она сидела, втянув голову в плечи, и эти плечи мелко тряслись. Плакала.
В груди что-то ёкнуло – забытое, давно задавленное чувство.
Подошёл. Она вскинула на меня глаза – точно волчонок, загнанный в тупик. По фарфоровым щекам – дорожки от слёз. С первого взгляда – из Купола.
– Тебя Шмель зовут? – голос сдавленный, но чистый.
– Допустим, – кивнул я, щурясь от дыма сигареты.
– Они всё знают. Алгоритм не судит, он… управляет статистикой. Вот… – она заспешила, полезла во внутренний карман куртки. – Доказательства.
В её ладони лежала флешка. Знакомый формат – для вживления в старый армейский порт. У меня в виске заныло призрачной болью. Молча смотрел на девчонку.
– Мой отец верил в систему. Теперь он служит монстру.
– Систему не снести, – сказал я, прикуривая. – Срубишь одну голову – вырастут две. – Взял флешку. Она была тёплой от её руки, идеально гладкой, будто только что из упаковки. – Но попробовать можно.
Мысль билась, как муха о стекло: Ловушка?
– Они контролируют вас в «Низинах». Но, используя их же инструменты, можно перепрограммировать… их сознание.
– Любопытно, – усмехнулся я. – Но прежде чем совать себе в голову всякую всячину, нужно посоветоваться с товарищами.
– Это верно, – кивнула она. – Я понимаю.
Понимает, – подумал я с едкой горечью. Окинул взглядом: ухоженные пальцы с тонким золотым кольцом, стрижка, сделанная мастером, куртка из материала, который не пропускает кислотные дожди. Чужая.
И вдруг стало её жалко. Что-то дрогнуло. Избалованное дитя «Купола» прозрело. Это больно. Вспомнил себя. Таким же был. Противно стало.
– Вас пока нет в розыске, – вдруг сказала она, и её голос стал твёрже. – Но один человек… Светлов. Он интересовался вами.
– Это ещё кто? – насторожился я. – Зачем ты мне это говоришь?
– Он коллекционер…
– Чего? – фыркнул я. – Что за хрен такой?
– Игорь Светлов. Сын Архитектора «Купола-1». Кибер-синестет. У него модифицированный чип… Он позволяет «вкушать» чужие эмоции, конвертировать их в цифровые паттерны. Убийство для него – создание самого яркого «шедевра» для коллекции.
– До чего же народ у вас докатился, – пробормотал я, а по спине поползли мурашки. – Развлечения ищут…
– Ты не понимаешь, Шмель… – Она вдруг взяла меня за запястье. Её пальцы были холодными и невероятно нежными на моей шершавой коже. – Его люди везде. Даже в «Куполах» не все согласны. Но боятся потерять всё.
– Что ты хочешь от меня? – спросил я резче, чем планировал. – Защиты? Мятеж устроить там, наверху? Или ты тоже от безделья… экспериментируешь?
– Нет, – она отстранилась, и в её глазах мелькнула боль. Обиделась. – Кто-то должен начать перемены.
Позже, бредя в сторону клуба Грача, я думал об этих переменах. Нет ничего страшнее, чем жить во время их начала. Они никогда не кончаются. А пока сила – не на нашей стороне. Как и правда.
Шёл домой, а флешка эта жгла карман, словно раскалённая пуля. Глянул на часы – время ужина. Данька наверняка дома, Маша… Чёрт. Она же в клубе Грача. Нечего ей там делать. «Дата-центр» в «Низинах» всегда первый под удар.
Свет от неоновой рекламы рвал темноту улицы. Заморосил дождь, и я скрылся в тоннеле, ведущем в третий сектор. Вспомнил, как Лобстер говорил о гении – парне по кличке Протез. Никто его вживую не видел. Потерял ноги на последней войне «Единства» и «Штатов». На мерцающем экране его лицо – просто набор пикселей, прикрытых тёмными очками. Хакер старой школы. Так же, как и я, выброшенный системой из «Купола» на самое дно. Они не учли, что знания, полученные наверху, превращаются в опаснейшее оружие внизу.
Флешка. Мысль о ней сверлила мозг. Набрал Машку.
глава 2
«Не связывайся с людьми Грача, – выдавил я. – Слишком опасно».
«Рада, что ты не пьяный», – ответила дочь. В её голосе не было колкости, только усталость. Стыдно. Но иначе – никак.
«Иди домой».
«А ты где?»
«Мне надо кое-куда заглянуть. Еда дома есть? Приготовь ужин. Или купить…»
«Хорошо, пап. Макароны с сосисками сделаю. Данька любит».
«Славно».
«Ты в порядке?»
«В полном».