TATIANA Osipova – Нулевая отметка (страница 1)
TATIANA Osipova
Нулевая отметка
1 глава
– Куда ж тебя несёт? – кричу я Даньке, хватая его за капюшон. – Я ж говорил, смотри, где «мёртвые зоны»!
– Да смотрю! – огрызается он, вырываясь. – Чего толкаешься?
– А ты не спорь. «Санитары» сцапают – и крышка.
Сыну десять, а он всё никак не вырастет. В «Низинах» скверная атмосфера – не воздух, а серая взвесь, солнца не видно за куполом-близнецом верхнего сектора. Да и жратва не та, что у тех, кто завтракает трюфелями. Даня тощий, как щепка, юркий и дерзкий. Сестра его, Маша, не лучше. Ей четырнадцать – в ином мире девушка на выданье. Да какое выданье… Красавица, вся в мать. Недавно школьный терминал взломала, чтобы снизить брату «индекс внимания». Меньше интереса, меньше вопросов. Больше шансов.
Система «Куполов» управляется «Советом Архитекторов». А наши «Низины», особенно четвёртый и шестой сектора, под пристальным оком «Вердикт-Алгоритма». После того бунта – будь он неладен – эти районы взяли в тиски.
Я смахнул пот со лба. Под трубами теплотрассы невыносимо жарко, пар шипит в свищах ржавчины. Зато здесь нет камер. Можно дышать. Можно говорить.
Даня присел на корточки, хлебнул из термоса теплой водички. Я смотрел на него и видел себя мальчишкой. Было время, всё было иначе. Была вера.
Служил в «Санитарах», было дело. Кричал, как все: «Слава Единству!» Шёл вперёд, спасал, как думал, мир от грязи и предателей. Дурак. Молодой, наивный и гордый. Вот эта гордость, наверное, всё и решила. Думать, пока служил в киберполиции, было некогда. Приказы. Муштра. Армейская информация – ноль. Да и зачем? Есть враг – ликвидировать. Кому-то мозги вправляли. Особо резвых, политических, отлавливали, вели в участок, а там – уже не наше дело.
Нейро-чип каждого отслеживался системой. Индекс лояльности вычислялся не по заслугам, а по происхождению. Так было не прописано, но так решалось. Кто устанавливал законы, тот и решал, кому кнут, а кому пряник.
«Низы» всегда жили по своей иерархии, где ценились не знания, а умение выживать и обходить систему. Я понял это, когда сам оказался на обочине, выброшенный той же системой. Прозрел не сразу. Больно, когда открываешь глаза не на правду, а на реальность. Краски тускнеют. Запахи… Вы не знаете, как пахнет боль? Она воняет потом, кровью, сыростью и горелой пластмассой. Именно этим и пропитаны «Низины».
Перед глазами вспыхнуло.
Мне было двадцать два. С отличием закончил колледж в секторе три, где жили инженеры и механики. Подавал надежды. Пошёл в киберполицию – не сразу в «санитары», сначала мальчиком на побегушках. Вливался. Вопросы появились позже. Мне, выросшему под искусственным солнцем «Купола», было незнакомо чувство безысходности. Или сострадание к «крысам» – так мы называли обитателей нижних секторов. Не думал, что настанет день, и я не только стану им сочувствовать, но и буду одним из них.
Меня звали Шмель. Это не просто позывной от фамилии. Это был стиль. Я умел бить не просто сильно, а жадно и точно, как жалят. Лучшая боевая школа, спортивная подготовка – из меня лепили образцового киберполицейского. После «санитарного» подразделения мне прочили карьеру в главном управлении.
А потом я встретил Кристину. «Она из мятежников», – кричало сознание. «Ты себя подведёшь под монастырь». Но сердце – глухая тварь. Оно не слушалось. Мы встречались тайком. Она многое рассказала. Я не мог, влюблённый дурак, поверить ей на слово. Стал проверять. Копал.
История моего прозрения – болезненная и жестокая. Я обещал спасти её, помочь выбраться из «Единства». Оставался последний шанс – побег в Западные земли. Но покидать родные пенаты… Вспомнился старый анекдот про двух паразитов. Тот, что младший, восхищается: «Папа, какое небо голубое! Какая травка зелёная!» А отец мрачно отвечает: «Да, сынок, и пахнет не тем дерьмом. Но там, в темноте и вони, – Родина».
Вот и я боялся: а что если та земля Родиной не станет? А эту предам? Струсил. Так и вышло.
Кристина любила меня и не злилась. А потом случился тот бунт. Наше подразделение направили в четвёртый сектор.
Узкие проходы, сырость, вечный гул машинной вентиляции. Под насосной станцией собралась вооружённая толпа. Не пистолеты, нет – палки, биты, арматура, у некоторых ножи.
Говорить с ними было не наше дело. И тогда в толпе я увидел её. Моё лицо скрывало забрало. Мы все были одинаковыми, безликими «санитарами».
Мы выполняли приказ. Задержать. Ликвидировать особо буйных. Но это быстро превратилось в кровавую баню. Можно было применить пси-оружие, просто нейтрализовать. Но шеф орал, срывая голос: «Ломать ноги! Особо рьяным – головы!»
Они действовали не жёстко. Они были жестоки. Не разбирая.
Я застыл. Шеф толкнул меня в спину так, что я чуть не упал.
– Что встал, тварь?! Вперёд! Не отступать!
И я заору. Заору, как больной, как безумец, чтобы заглушить тишину внутри. Кристина не видела меня. Не узнала бы. Но я-то знал. Я был там. Стыд жёг лицо жарче плазмы.
Мы встретились позже, под ржавым мостом на Окраине. Она пришла через коллектор. Я – рискуя, обходя посты. Плевать было на чип, на камеры.
– Я жду ребёнка, – сказала она. Просто. В её глазах не было вопроса. Она не просила. Просто говорила факт.
– К чёрту эту службу, – выдохнул я и сорвал значок с груди. – Я был там. В том секторе… – мямлил что-то про приказы, оправдывался, как последний слабак.
Кристина смотрела на меня взглядом взрослой женщины, хотя мы были ровесниками. Взглядом, в котором было больше усталости, чем упрёка.
– Я тебя не оставлю, – сказал я наконец, обнимая её. – Это мой ребёнок. И я люблю тебя.
Как в том глупом кино: «И жили они долго и счастливо». А что там за кадром – никого не волнует.
Так и мы жили. Недолго, но ярко. Через восемь месяцев родилась Машка. Я удалил нейро-чип с помощью её друзей-повстанцев. Стал Шмелём не для системы, а против неё. «Террористом», как называли нас в «Куполах».
Понял, что воздух свободы пахнет не дорогой едой и не озоном после чистки улиц. Он просто есть. И его не променяешь на душную, комфортную клетку.
Жилось трудно. Но мы с Кристиной были счастливы. Надеялись, что всё изменится. А потом родился Данька, и мир рухнул окончательно. Медицины в «Низах» нет. Кристина заболела. Мне пришлось бросить всё и примкнуть к клану хакеров, торгующих данными «Куполов».
Мошенничество с голосовыми вызовами, взлом счетов – грабёж под соусом справедливости. Страх быть пойманным давил виском каждую секунду. Но меня ничто не останавливало. Деньги текли.
Грач, наш управляющий, человек с лицом вороньим и вечными мешками под глазами, как-то спросил:
– Надолго ли ты к нам? У тебя талант.
– Как только Кристина встанет на ноги – уйду, – отвечал я, глядя в его чёрные, пустые глаза. – Детей растить надо.
– Резонно, – вздыхал он, отхлёбывая из фляги.
Я тоже носил фляжку. Иногда откручивал крышку, делал глоток. Тепло разливалось по груди, и мир ненадолго казался проще. Я не считал это мошенничеством. Мы выживали. Нас поставили в эти условия. Пусть богачи из первого сектора заламывают руки – дураков нужно учить. Ирония: был «санитаром», чистившим низы, теперь чистил карманы верхов.
Время неслось. Маша пошла в школу. Даньку Кристина таскала с собой повсюду – на подпольные собрания, на мою старую работу, даже под тот самый ржавый мост, где когда-то призналась мне в любви.
Кристину убили во время нашей же акции протеста в секторе четыре. Я был там. Мы просто хотели заявить о своих правах – свет и воду отключали ежедневно, налоги душили. Жители «Купола» платили шесть процентов. Мы – тридцать. Последняя капля.
Мы пришли с миром. А ушли – с её бездыханным телом на руках.
Я чуть не прикончил их в тот день. Этих ублюдков. Они раньше были моими товарищами. Шеф, сука, я узнал тебя даже в шлеме. По кривой усмешке, по тому, как он орал, брызжа слюной.
Я нацепил на руку кастет – холодный, знакомый груз. И бил. Направо, налево. В челюсти, в переносицы, в щиты, которые звенели, как колокола. Ошмётки чужой и своей крови забрызгали лицо. Чувствовал её медный, тёплый привкус на губах. Рычал, как зверь, вгрызаясь в их строй. Они шли клином, безликие в своей броне.
– Уходим! – дикий крик Лобстера пробился через грохот. – Они пси-удар готовят!
В голове вспыхнула белая картина: рядовой состав «санитаров» падает, блюёт, дёргается в конвульсиях. Нас, зачистку, к такой фигне не допускали. Значит, будут лить по площадям.
– Назад! – заорал я, горло порвалось. – Рассосаться!
В лязге и гомоне не все услышали. Мы бросились врассыпную: в подворотни, в зияющие пасти вентиляции, в канализационные люки. И только тогда я увидел её. Кристина. Не двигалась. На асфальте.
Я подхватил её тело. Оно стало неестественно лёгким, будто жизнь уже вытекла и унесла с собой весь вес. Я бежал, спотыкаясь, прижимая её к груди, чувствуя, как тепло уходит через мою куртку.
Окраина. Ржавый мост. Наше место.
Опустился на землю, положил её голову себе на колени. Она ещё дышала. Тихо, с булькающим звуком где-то внутри. Я знал этот звук. Конец.