TATIANA Osipova – Апрельская пыль (страница 3)

В этой какофонии криков, боли и пороховой вони Дьяк, не обращая ни малейшего внимания на раненого, бросился к Михаилу, к тёмному проёму сарая, где лежал артефакт.

– Мерлин! Артефакт! Он нужен мне сейчас!

В сарае, в клубах взметнувшейся едкой пыли и горького дыма, Михаил обернулся к Любе. Она прижимала к рассечённой щеке ладонь, и алая кровь обильно сочилась сквозь её пальцы, капая на пол. Её глаза, огромные от шока и боли, смотрели на него, и в них читался уже не просто испуг, а глубокая, экзистенциальная потерянность.

Слёзы, смешиваясь с кровью, текли по её подбородку, но она не отводила взгляда от него, сквозь водяную пелену видя только его лицо.

В сарае, густо пропахшем пылью, порохом и теперь ещё медным страхом, Дьяк ворвался внутрь. Его дыхание рычащее, тяжёлое, а глаза горели не разумом, а одержимостью.

– Глупец! – крик учёного сорвался, хриплый и надтреснутый. – Из-за твоей сентиментальности мы теряем единственный шанс! Артефакт! Он нужен, чтобы усилить передачу! Мы должны отправить сигнал на станцию сейчас!

Михаил, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле, шагнул вперёд, заслонив собой ящик в углу.

– Ты откроешь не канал, а дыру в реальности! – его голос звучал ниже, но твёрже, глубже грохота снаружи. – Ты убьёшь всех здесь, включая свою жену, ещё до того, как начнётся та смена!

Люба, прижавшись спиной к шершавой, холодной стене, смотрела на них обоих. В её глазах метались тени: страх перед окровавленным безумием Дьяка и последняя, хрупкая надежда на того, кто стоял перед ней. Правда была где-то между этими двумя пропастями, и её дно терялось во мраке.

Михаил обернулся к ней. Всего на секунду. В её взгляде, полном ужаса и слёз, он увидел это – доверие. То самое, что она подарила тихому Мише. Не сталкеру Мерлину.

– Я не могу взять тебя с собой, – прошептал он, и каждое слово было похоже на порез изнутри. – Но я могу спасти тебя здесь. Оставить тебе твоё небо. Твой воздух. Твоё завтра. Даже если оно будет горьким.

Он резко развернулся, его пальцы, знакомые с любым замком и механизмом, нашли скрытую защёлку ящика. Крышка отскочила с глухим стуком. Внутри, в грубой обивке, лежал «шар молний». Он схватил его. Артефакт, обычно лишь тёплый, сейчас жёг ладонь, как раскалённый уголь, пульсируя в такт его собственному бешеному сердцебиению.

– Что ты делаешь?! – рёв Дьяка наполнился животным ужасом. Учёный бросился вперёд, его пальцы сцепились в когти.

Но Михаил уже заносил руку. Не для броска в учёного. Для удара о землю. О сырой, реальный бетон этого времени.

– Закрываю дверь. Навсегда.

Сфера, описав короткую сияющую дугу, ударилась о пол.

Раздался не взрыв, словно вздох этого мира. Глухой, всасывающий звук, после которого наступила абсолютная, давящая тишина. Свет не вспыхнул – он схлопнулся внутрь точки удара, оставляя за собой быстро расширяющуюся тень, которая пожирала краски, звуки, вещество. Дьяк, замерший в прыжке, начал расплываться, как акварель под струёй воды. Его контуры поплыли, смешались с древесной фактурой стен. Доски сарая замерцали, стали прозрачными, обнажая скелет из балок, а за ними – мерцающее, искажённое поле Зоны.

Михаил видел Любу. Она рванулась к нему, преодолевая оцепенение. Её рука, ещё в пятнах крови, протянулась сквозь сгущающуюся, дрожащую пелену. Губы любимой кричали его имя. Но звука не слышно. Лишь нарастающий звон в ушах и ледяной холод, ползущий от ног к сердцу.

Он сделал шаг назад. Не поворачиваясь. Его взгляд прикован к ней. В её глазах – прощание, паника, любовь и вечное непонимание. В его – вся боль знания. Он видел её будущее: защитные экраны из свинца, горький привкус таблеток, тихий ужас в глазах её детей, шрам на щеке, который она будет прятать. Но он видел и жизнь. Настоящую. Её жизнь.

Ещё шаг. Пяткой он нащупал край. Не калитки. Пустоты. Порога между мирами. За спиной уже гудел знакомый, ядовитый ветер Зоны, пахло озоном и тленом.

Их взгляды скрестились в последний раз. Он позволил себе упасть. Не шагнуть. Упасть назад, в свою бездну.

-–

Его вырвало в холодную, мокрую ночь. Он лежал на спине, впиваясь пальцами в липкую от кислотного дождя землю. На месте, где секунду назад мерцал портал, теперь дымилась бесформенная груда – сплавленное в единый ком стекло, металл и камень. Портал мёртв. Дьяк, его теория, его боль – стёрты из этой реальности.

Всё тело ломило, будто его пропустили через гигантские жернова. Он с трудом поднял руку. Ладонь была чистой – ни ожога, ни следа от артефакта. Но в кулаке, стиснутом так, что ногти впились в кожу, он чувствовал хрупкую тяжесть. Разжал пальцы.

Там лежал подснежник. Маленький, нежный, с белым, уже чуть помятым ударом венчиком и зелёным, сочным стебельком. Он пах. Пах апрельской лесной сыростью, талым снегом и жизнью. Так, как не пахло ничего в Зоне никогда.

Он медленно поднялся на колени, зажав цветок в ладони, чувствуя, как его хрупкая прохлада жжёт кожу живее любого ожога. Он остался один. Со знанием, которое теперь стало единственным его грузом. Он спас не мир. Он спас её мир. И теперь ему предстояло нести свою ношу в мире, где не пахло полынью, а небо не было безоблачно-синим.

Рация на груди хрипло ожила, вырывая из оцепенения.

– Мерлин, на вышке движение. – Голос в динамике низкий, хриплый, лишённый всяких интонаций. Позывной – Серый. Командир их временного отряда.

– На связи. Понял, – автоматом ответил Мерлин, всё ещё чувствуя во рту привкус пыли и крови из другого времени.

Он поднял голову. На склоне, чуть выше, стояла фигура в экипировке, покрытой слоями грязи и непонятных подтёков. Командир. Он не пользовался биноклем – просто стоял неподвижно, будто сканируя пространство не глазами, а кожей, спиной к отряду. Говорили, он пришёл из самых глубинных аномалий, где время течёт криво и сбивчиво. Его лицо обычно скрывал поднятый воротник и глубокие тени, но порыв ветра на миг откинул полу плаща.

И Мерлин увидел. На шее командира, поверх потёртого бронежилета, на грязном, истрёпанном шнурке висела гильза. Не простая. Странная, с характерными следами синей окалины, знакомой до мурашек. Та самая гильза. Которую он, Миша, когда-то подарил десятилетнему Серёже, брату Любы, в том далёком, пахнущем полынью апреле. Сказал тогда, вкладывая в маленькую ладонь: «Носи. Оберег».

Ледяная волна прокатилась от пяток до макушки. Время сжалось в точку, пронзившую грудину. Мерлин встал, не чувствуя под собой ног, и сделал шаг в сторону склона.

– Серёжа? – его голос сорвался, превратившись в хриплый, почти беззвучный выдох, затерянный в ветре.

Фигура на склоне замерла. Потом медленно, с едва слышным скрипом амуниции, обернулась. Командир Серый смотрел на него. Лицо было изрыто шрамами и старыми ожогами, но глаза… Васильковые, ясные глаза, теперь окружённые сеткой морщин, в которых застыли боль и немыслимая усталость. В них не было ни удивления, ни вопроса. Лишь бездонное, знакомое до боли понимание и тот самый немой укор, который Мерлин читал в последнем взгляде Любы.

Командир молчал. Лишь едва заметное движение века – миг, тень, жест – дало понять, что разговор окончен. Сейчас. Он резко, по-военному, дёрнул головой в сторону темнеющей вышки – безмолвный, не терпящий возражений приказ. И отвернулся, снова растворяясь в сумеречном пейзаже Зоны, становясь его частью.

Но этого было мало. Слишком мало. Ответ висел в воздухе, тяжелее свинца, гуще радиационного тумана. Да. Я тот самый. И мы поговорим. Когда-нибудь. А пока – охота продолжается.

***

Серый заговорил с Мерлином позже, когда они остались наедине у потрескивающего, чадящего смолистым дымом костра. В его глазах теперь не было того камня укора – лишь глубокая, выжженная тоска по тому, что навсегда осталось по ту сторону.

– Когда появился тот учёный, я по-дурацки счёл это приключением, – горько, беззвучно усмехнулся Серый, не глядя на огонь. – Видел, как сестра и Миша куда-то спешат к сараю. Потом заметил незнакомца в странном комбинезоне… Он выглядел даже «круче» тебя. Так мне тогда, пацану, казалось. – Он замолчал, пальцы сами потянулись к гильзе на груди, обхватывая холодный металл. – Меня вело любопытство. И чувство, что моему взрослому другу, моему герою, грозит беда. Я побежал следом. Спрятался в кустах у забора. А потом… испугался по-настоящему. И закричал. Решил, что это точно пришельцы пришли забрать тебя и Любу. Помню, как появился Сеня с ружьём, слышал крики. Сердце колотилось так, что в висках стучало. – Его пальцы сжали гильзу крепче, суставы побелели. – «Оберег. Защищает». Думал тогда. Как и сейчас.

Он говорил монотонно, будто зачитывал чужой, заученный доклад, но каждое слово было налито свинцом.

– Потом всё пошло как в плохом сне. Грохот выстрела Сени. Крик сестры… Я не выдержал. Выскочил из укрытия и побежал к сараю. В этот момент гильза – зацепилась за сук. Колючий, мерзкий сук. Шнурок – порвался. А я и не заметил. Вбежал в дверь как раз тогда, когда ты швырял этот «шар» на пол. Видел, как тот незнакомец начинает расплываться. Видел, как сестра тянет к тебе руки. Видел вспышку… Я кричал. Звал тебя.

Он замолчал, глотнув воздух, будто ему снова не хватало дыхания в том сарае.

– «МИША!» – закричал я что есть мочи.

И в этот миг взгляд упал на пол. Рядом с моими кедами, в пыли и осколках, лежала она. Та самая гильза на обрывке шнурка. Как она оказалась там? Тускло блестела в этом странном свете. Я нагнулся, чтобы схватить её, протянул руку…