Tati Ice – Наследие разбитых зеркал (страница 32)

Первые три минуты – голос её матери (которую она не помнит)

Следующие три – шёпот Лэй Цю (каким он был до исчезновения)

Последние четыре – её собственный голос, но искажённый, будто звучащий из будущего.

Ань Ду сжала колокольчик. Вопрос вырвался сам:

"Почему я чувствую запах персиков?"

"Потому что ты уже вкусила плод. Потому что зеркало уже разбито. Потому что ты не спросила, что важнее."

Из пасти каменного лиса посыпались:

Высохшие косточки персиков (в каждой – крошечный червь, свёрнутый в иероглиф).

Клочья бумаги с обрывками детских стишков.

Видение пришло волной:

Дерево с плодами, похожими на законсервированные глаза.

Лэй Цю, стоящий по колено в воде – но его отражение не совпадает с оригиналом.

Руки (её руки?), сдирающие кожу с персика, чтобы обнажить зеркальную мякоть.

Когда последние секунды истекли, статуя скривилась в подобии улыбки:

"Ты спрашиваешь не о том, что было. Ты спрашиваешь о том, что сделаешь. Обсидиан не лжёт."

Горькое прощание.

Статуя начала рассыпаться, но не в прах – в:

Песок, который забивался в лёгкие.

Насекомых, уползающих в щели.

Свои собственные осколки.

Один осколок – кусочек обсидианового глаза – упал в ладонь Ань Ду.

Он:

Впился в кожу, оставив шрам в форме слезы.

Наполнил рот вкусом медового вина и крови.

Прошептал последнее предупреждение:

"Он разбил первое зеркало. Теперь очередь за тобой."

Когда Ань Ду вышла из храма, дождь прекратился.

Тайная гравировка.

На небе не было ни луны, ни звёзд – только абсолютная чернота, в которой что-то моргнуло девятью глазами. Колокольчик в её руках, обычно холодный, теперь излучал едва уловимое тепло – словно в нём дремало живое сердце. Повернув его под углом, она заметила нечто, чего раньше не видела.

Внутри колокольчика, там, где металл был тоньше всего, проступала гравировка.

Девять хвостов, переплетённых в изящный, почти гипнотический узор. Каждый завиток был вырезан с хирургической точностью, и если приглядеться, казалось, будто они шевелятся, словно живые. Когда свет падал под определённым углом, тени от гравировки складывались в морду лисы – её глаза, пустые и бездонные, словно следили за Ань Ду.

Под увеличительным стеклом (которое она выменяла у слепого старика на рынке за пучок своих волос) проступала карта. Микроскопическая, но детализированная до безумия: крошечные леса, реки, выгравированные так тонко, что вода в них, казалось, течёт, если провести по ним пальцем. В центре – храм, которого Ань Ду не знала, но чьи очертания вызывали в груди тупую боль, будто кто-то копался в её воспоминаниях тупым ножом.

На ободке, почти стёршаяся от времени, была выцарапана фраза:

"Когда разобьётся последнее зеркало – освободится первый узор."

Буквы не были выгравированы – они будто выросли из металла, как шрамы. Когда Ань Ду провела по ним ногтем, из-под них выступила ржавчина, густая, как кровь.

Колокольчик зазвенел сам по себе – не громко, а словно эхо из очень далёкого места.

Изменения в теле.

С тех пор, как реликвия оказалась у неё, Ань Ду начала замечать странности.

Шрамы на правой руке превратились в карту.

Раньше это были просто белые линии – следы от когтей, ножей, может быть, зубов. Теперь же, при лунном свете, они светились – слабым, фосфоресцирующим синим.

Если присмотреться, линии складывались в очертания долины, окружённой горами. В центре – разлом, и от него, как щупальца, расходились другие шрамы.

Когда она прикасалась к ним колокольчиком, металл нагревался, а в ушах звучал шёпот – не язык людей, но что-то древнее, ползучее, будто слова произносились не голосом, а трением чешуи о камень.

Иногда, если надавить на определённый "участок" карты, из шрамов сочилась чёрная жидкость. Не кровь – что-то гуще, с запахом мокрого пергамента и полыни.

Тени стали кланяться ей по утрам.

Первые дни она думала, что это игра света.

Но однажды, проснувшись на рассвете, Ань Ду увидела:

Её собственная тень не совпадала с положением тела. Она стояла вертикально, будто Ань Ду уже встала, хотя та ещё лежала.

Когда она села, тень поклонилась – медленно, почти церемонно, как делают слуги перед господином.

В следующие дни другие тени начали повторять это:

Тень от дерева за окном склоняла "ветви".

Тень кувшина с водой качалась, будто в поклоне.

Даже тени птиц, пролетавших мимо, замедлялись, словно отдавая ей дань уважения.

Колокольчик в такие моменты вибрировал, будто смеялся.

Во сне она говорила на забытом языке.

Сны стали другими.

Она стояла в зале из зеркал, но её отражения не повторяли движений. Они смотрели на неё с любопытством, будто она была зверем в клетке.

Иногда она произносила слова, которых не знала: гортанные, шипящие, с рычащими "ррр" и щелчками. Проснувшись, её горло болело, будто она действительно кричала.

Однажды она увидела себя со стороны – стоящей на коленях перед огромной каменной лисицей. Её рот двигался, произнося что-то, а из глаз текли чёрные слёзы.

Но самое странное – Лэй Цю.

Он появлялся в её снах, но не приближался.

Стоял вдалеке, его силуэт расплывчатый, будто её память уже не могла удержать его черты.

Когда она звала его, он отворачивался.

В последний раз он прошептал что-то, но звук шёл с опозданием, как эхо:

"Тысяча зеркал – и в каждом ты теряешь часть себя."

Проснувшись, Ань Ду обнаружила, что держит колокольчик так крепко, что он оставил на ладони отпечаток – точный контур девятихвостой лисы.