Tati Ice – Наследие разбитых зеркал (страница 31)

Шептала что-то, прежде чем рассыпаться в лунном свете:

Первая (девушка в лохмотьях, с обожжёнными руками):

– "Он не совсем мёртв… ищи между…" – её голос утонул в хрипе, а пальцы, почти осязаемые, скользнули по запястью Ань Ду, оставив след, как от прикосновения крапивы.

Вторая (ребёнок с прозрачной кожей):

– "В лунных колодцах… под… под…" – её тень разорвалась, как паутина, и на мгновение Ань Ду почувствовала, будто что-то липкое и невесомое обволокло её лицо.

Третья (старуха с пустыми глазницами):

– "Твой Лэй Цю – лишь отражение… в первом зеркале…" – её дыхание пахло затхлостью древних страниц, а костлявые пальцы дрожали в воздухе, будто ощупывая невидимую нить.

Когда последняя тень исчезла, вода стала прозрачной, а колокольчик…

Изменил цвет с тускло-серого на жидкое серебро – теперь он был гладким, как отполированный лунным светом, и прилипал к ладони, будто не хотел отпускать.

Приобрёл едва заметную вибрацию – словно внутри что-то билось, и пульсация отдавалась в костях, как далёкий звон.

Потяжелел ровно настолько, чтобы это ощущалось – будто в нём теперь спала ещё одна душа.

Пробуждение памяти.

Ночью, когда Ань Ду дремала у потухающего костра, колокольчик зазвенел сам.

Не просто звук – вибрация прошла сквозь кости, вырвав её из сна, будто кто-то дёрнул за невидимую нить, пришитую к рёбрам.

Видение нахлынуло сразу:

Лэй Цю висел в паутине из лунных лучей – каждый луч был:

Тонким как бритва – они впивались в его плоть, и Ань Ду чувствовала, как её собственная кожа покрывается мурашками, будто кто-то проводит по ней лезвием.

Светился фосфоресцирующим синим – этот свет обжигал глаза, оставляя после картинки в виде мерцающих пятен.

Впивался в его кожу, оставляя кровавые росчерки – по её рукам пробежали те же линии, будто невидимый нож чертил по ней параллельные раны.

Его тело (уже почти человеческое, но ещё с лисьими чертами) было:

Опутано серебряными нитями, которые входили прямо в вены – они пульсировали, и Ань Ду ощущала, как её собственные сосуды отвечают той же дрожью.

Искривлено в неестественной позе – как у марионетки с перерезанными нитями – суставы хрустели, и она непроизвольно сжала кулаки, будто её мышцы повторяли его муку.

Глаза…

Это было хуже всего.

Его глаза стали:

Абсолютно чёрными – без белка, без радужки – и когда он посмотрел на неё, Ань Ду почувствовала, будто её собственные веки стали тяжелее, словно их заливают смолой.

Зеркальными – в них отражалось что-то огромное и многоногое, и от этого взгляда по спине побежали мурашки, будто по ней пробежали сотни лапок.

Мокрыми – но это были не слёзы, а чёрная смола – её запах, густой и сладковато-гнилостный, заполнил ноздри, вызывая тошноту.

И тогда голос (неизвестно, его или того, что отражалось в его глазах) прошептал прямо в её сознание:

– "Ищи того, кто помнит запах дождя на персиках… Он покажет тебе первое зеркало…"

Слова обожгли, будто раскалённые угли, впившиеся в мозг.

Видение рассыпалось, когда колокольчик упал на землю с глухим звоном, оставив её пальцы онемевшими, словно она держала лёд.

Свойства артефакта.

За следующую неделю Ань Ду узнала:

"Звенит только для неё"

Другие не слышат его, даже если приложить к уху – но когда она касалась его губами, металл отдавал медным привкусом, будто она лизала старую монету.

Животные (особенно птицы) реагируют – вороны замирали, а кошки прижимали уши и вылизывали лапы, будто счищая с них невидимую грязь.

"Отталкивает тени"

Ночью тени от костра не приближались ближе чем на три шага – если протянуть руку к их границе, пальцы немели, будто погружались в ледяную воду.

Если положить у изголовья – сны становились тихими (слишком тихими…), а утром язык прилипал к нёбу, словно она всю ночь молчала против воли.

"Нагревается, когда рядом ложь"

Когда старый торговец сказал "Этот чай – лучший в провинции", колокольчик обжёг ей грудь, оставив красный след, похожий на отпечаток пальца.

Когда она сама пробормотала "Я не боюсь", он зазвенел так, что кровь пошла из носа, а в ушах зашумело, будто в них насыпали песка.

Но самое странное…

Иногда, перед рассветом, он начинал вибрировать сам по себе – и тогда её шрамы начинали чесаться, будто под кожей шевелились чужие воспоминания.

Словно он не просто звал.

А отвечал на что-то, что звало его.

Глава 3: Новые намёки на прошлое

Заброшенный храм.

Холодный ливень хлестал по спине Ань Ду, пока она пробиралась через заросли чертополоха, впивающегося в одежду тысячами колючек. Каждая царапина на её руках пульсировала синью – шрамы реагировали на близость чего-то древнего.

Храм стоял на краю пропасти, его стены были покрыты мхом цвета окислившейся крови. Деревянные двери давно сгнили, оставив лишь зубастый проём, напоминающий раскрытую пасть. Над входом – выцветшая фреска: девятихвостая лиса, пожирающая луну.

Внутри пахло:

Сыростью – но не дождевой, а той, что скапливается в гробах.

Полынью – её горький аромат висел в воздухе, словно туман.

Персиками – сладкий, гнилостный запах, от которого сводило челюсти.

Посреди зала, на пьедестале из черепов, стоял каменный лис.

Десять минут правды.

Статуя была слишком совершенной, чтобы быть творением человеческих рук:

Каждый волосок в меху проработан с хирургической точностью.

Глаза – два чёрных обсидиана, в которых мерцали звёзды.

Девять хвостов опутали пьедестал, как живые.

Когда Ань Ду шагнула ближе, камень застонал.

Трещины поползли по статуе, и из разломов хлынула чёрная смола. Она стекала по черепам, складываясь в слова:

"Задай вопрос. У тебя есть десять минут, пока я не вернусь в камень."

Голос статуи был слишком человеческим для каменной глотки: