Тата Шу – Виражи судьбы (страница 5)

- Отстой полный, – буркнул Антон, потирая сведённую шею.

- Вот и запомните. Сила – для защиты. А не для глупой показухи. Но свою… вы не спрятали. Молодцы.

Катя смотрела на эту сцену, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Страх отступал, сменяясь облегчением, а потом – той самой материнской болью, что смешана с гордостью. Её мальчишки. Её защитники. Синяки и разбитые губы казались теперь не позором, а странными знаками отличия.

Она тяжело вздохнула, разрывая напряжённую паузу.

- Ладно… Идите, герои, в душ, – сказала она, и в её голосе уже не было гнева, только усталая нежность. – Поешьте и отсыпаться. Выглядите оба, как…

Она не договорила, махнула рукой.

Мальчишки, поймав её взгляд и не видя в нём больше осуждения, улыбнулись и прошмыгнули в дом.

Катя обернулась к Александру, который смотрел вслед сыновьям.

- Защитники… – прошептала она. – Как же мне за них страшно было.

Он обнял её, прижал к себе.

- Знаю. Мне тоже. Но, Катрин, мы же не хотели вырастить удобных, послушных пай-мальчиков? Мы растили мужчин. Они и есть. Немного криво, с синяками… но свои.

- Твои, – поправила она, пряча лицо в его груди.

- Наши, – уверенно сказал он, целуя её в макушку. И в этом слове был весь их мир – с утренними поцелуями, ночными драками, блинами на кухне и непоколебимой уверенностью, что они, Романовы, всегда постоят друг за друга. Правда за правду.

Глава 7.

Дни без Саши тянулись для Кати вязко и неестественно тихо, несмотря на суету вокруг. Его командировки она всегда переносила тяжело — дом терял свой магнетизм, сердцевину. Всё её женское искусство, всё умение создавать уют казалось бессмысленным, когда не для кого было зажигать камин, варить тот самый кофе, который он любил, и ловить его одобрительный взгляд через стол.

К его возвращению она приготовила всё: его любимый борщ, томлёную в красном вине телятину, воздушный безе. Надела то самое платье, мягкого серого оттенка, которое он когда-то назвал цветом её глаз перед дождём. Дом благоухал, сиял, ждал хозяина.

Но хозяин вернулся другим. Он вошёл, поцеловал её в щёку — сухо, мимо губ. Поблагодарил за обед, похвалил вкус, но взгляд его скользил где-то мимо, упирался в окно, в узор на скатерти. Он был здесь, но где-то очень далеко. Замкнутым, отстранённым. Шутки сыновей встречал запоздалой улыбкой, на вопросы отвечал односложно. Он первым уходил спать. И когда Катя входила в их спальню, он спал крепким сном. Ни какого намёка на близость ни вечером, ни утром. Неделя прошла в этом леденящем душу вакууме. Катя ловила себя на мысли, что он смотрит на неё с каким-то мучительным, тяжёлым выражением, которого раньше никогда не было. Болезнь? Страх? Вина? Она отгоняла дурные предчувствия, списывая на усталость, на стресс от сделок.

И вот, в пятницу вечером, когда Артём и Антон уехали с друзьями, в доме воцарилась та самая звенящая тишина, которая раньше была им в радость, а теперь давила. Саша стоял у камина, спиной к ней, будто собираясь с силами.

- Кать, — его голос прозвучал хрипло, срываясь. — Присядь, пожалуйста.

Лёд прошёлся по её спине. Она медленно опустилась на край дивана, не сводя с него глаз.

Он так и не повернулся. Говорил в мантию камина, в потухшие угли.

- Кать… я не знаю, как тебе сказать… Но и молчать больше не могу.

Пауза была такой густой, что в ушах зазвенело.

- Я… изменил тебе.

Слова повисли в воздухе, острые и нереальные, как осколки разбитого стекла. Она их слышала, но мозг отказывался складывать их в смысл.

- Это было один раз. И… как получилось — не помню. Вернее, плохо помню, как будто это было не со мной. Я понимаю, что это не оправдание… – Он наконец обернулся. Его лицо было искажено страданием, но в его тёмных, любимых глазах она увидела лишь чужую, непреодолимую пропасть. – Но я люблю только тебя. И этого больше никогда не повторится. Клянусь.

Он замолчал, глядя на неё, и, увидев, как медленно уходит кровь с её лица, как оно становится белым и гладким, как мрамор, как всё её живое, тёплое существо будто каменеет на глазах, он прошептал обречённо:

- Я не заслуживаю прощения.

Катя не закричала. Не заплакала. Она просто встала. С прямой, негнущейся спиной, будто корсет изо льда сковал её. Взгляд её серых глаз, обычно таких мягких, стал прозрачным и пустым, как оконное стекло в заброшенном доме. Она молча прошла мимо него, не взглянув, поднялась по лестнице в их спальню.

Через десять минут она спустилась. На ней были простые джинсы, свитер, кроссовки. В руках — небольшая сумка. Она молча прошла в гардеробную, мимо рядов платьев и шуб, и достала с дальнего крючка старую, потертую кожаную куртку — ту самую, в которой когда-то выигрывала свои гонки. Потом взяла со столика в прихожей ключи от своей машины, не от его подаренного «Порше» на юбилей свадьбы. Она не посмотрела ни на него, ни на дом. Просто вышла за дверь.

Хлопок входной двери прозвучал негромко, но для Саши — оглушительно, как выстрел. Потом — отдалённый звук мотора, шум шин на гравии, и… тишина.

Звуки подъезжающей машины, хлопки дверей, сдержанный смех и приглушённые шаги на гравии — всё это долетало до него сквозь толстые стены, словно из другого измерения. Он не шевелился. Время потеряло смысл. От рассвета за окном до этого момента могло пройти час, а могло — вся вечность.

Ключ щёлкнул в замке, дверь открылась, впустив с собой свежий, холодный воздух раннего утра и запах ночных улиц.

- Тихо ты… — начал было Артём, снимая куртку, и оборвал на полуслове.

Свет из холла упал в полумрак гостиной, выхватив из темноты неподвижную фигуру в кресле у камина. Отец. Не в кабинете, не в спальне. Сидел здесь, в той же позе, в той же одежде, будто не двигался с самого вечера. Лицо его было скрыто в тени, но в самой его неподвижности, в сломанной линии плеч было что-то такое, что заставило ледяную волну пройти по спине у сына.

- Пап? — голос Артёма прозвучал неуверенно, срываясь. Он сделал шаг вперёд. — Ты чего здесь? Почему не спишь?

Шум на лестнице — Антон, взбегавший на второй этаж, замер на середине пролёта, почуяв неладное. Он выглянул через перила, его взгляд метнулся от застывшего отца к брату, а потом вглубь тихого, слишком тихого дома.

- Па? Что случилось? — спросил Антон, и в его голосе уже не было сонной расслабленности, только нарастающая тревога. Он медленно спустился вниз, присоединившись к брату. Его глаза расширились. – Где мама?

Вопрос, простой и страшный, прозвучал как удар гонга в тишине.

Александр медленно, с нечеловеческим усилием, поднял голову. Свет упал на его лицо. И они увидели — не своего непобедимого, сильного отца, а опустошённого, постаревшего на десять лет мужчину с глазами, в которых бушевала и угасла целая буря. В них не было ответов. Только бездонная, чёрная вина и боль, от которой перехватило дыхание у обоих парней.

Он посмотрел на сыновей, этих двух молодых мужчин, в чьих чертах так странно сочетались его волевой подбородок и его, сейчас искажённые страхом, глаза.

- Мама… уехала, — выдохнул он хрипло, и голос его был чужим, разбитым. Больше он не мог сказать ни слова. Эти два слова исчерпали весь его запас сил. Он опустил голову в ладони, но уже не в оцепенении, а в безмолвном, всепоглощающем отчаянии, которое было страшнее любых криков.

Артём и Антон замерли, парализованные. Вопрос «почему» застрял у них в горле, потому что ответ читался в каждом сломанном контуре фигуры отца, в этой леденящей пустоте дома, в том, как он не мог даже взглянуть на них. Мир, который ещё вчера был незыблемым и прочным — с запахом её духов, её смехом на кухне, её взглядом, полным любви, — рухнул в одно мгновение. И на его обломках сидел тот, кто был его главной опорой. И теперь опоры не было ни у кого.

Он остался один. В пустом, роскошном, безупречном доме, который вдруг превратился в самую большую в мире пустоту. Пахло борщом, который теперь никто не будет есть. Горел свет, освещая приготовленные для семейного вечера диванные подушки. На стуле лежала её шаль. Всё было на своих местах. Не было только её. Не было сердца этого дома. Не было его Кати.

Глава 8.

Катя не помнила, как вела машину. Дорога сливалась в мокрую полосу света от фар, а в голове стоял оглушительный, белый гул, заглушающий всё. Тело действовало на автомате: поворот, въезд на знакомую, тихую улицу. Подъезд к старинной чугунной ограде родительского дома. Машина замедлилась, и ворота, узнав номер, бесшумно разъехались. Охранник в будке, молча кивнул ей.

Она заглушила двигатель и несколько минут просто сидела, глядя на освещённое окно гостиной в большом доме. Потом, с трудом заставив себя двигаться, вышла.

Дверь открылась, прежде чем она успела поднести ключ. На пороге стояла мать. Наталья Ивановна. Не в шелковом халате, а в простой тёплой кофте, будто не спала. Её лицо, всегда такое умиротворённое и чуть отстранённое, было напряжённым, полным тревоги.

- Кать? Что случилось, дочка? — её голос, тихий и мелодичный, прозвучал как щель в ледяной коре, в которой задрожало Катино сердце.

- Мам… — выдохнула Катя, и голос её сорвался. — Мне бы… у вас перекантоваться. Ненадолго.

Ни вопросов, ни упрёков. Мать просто открыла дверь шире, пропуская её внутрь, и мягко обняла за плечи, ведя по знакомому с детства коридору. В дверях кабинета возникла фигура отца, Владимира Васильевича, с газетой в руках, но без обычной уверенности. Из своей комнаты на втором этаже, прислушиваясь к шуму, появилась бабушка, Анна Семёновна, опираясь на палочку, её мудрый, всё понимающий взгляд сразу уловил катастрофу.