Тата Шу – Виражи судьбы (страница 6)

- Детка, что такое? — начала бабушка, но Катя, не в силах выносить расспросы, сжала мамину руку.

- Мам, можно… только с тобой? Пожалуйста.

Наталья Ивановна кивнула, коротко бросив мужу и свекрови:

- Идите, отдыхайте. Я с Катей.

И увела её в свою комнату, с вышивками на стенах и запахом лаванды. Та самая комната, куда Катя прибегала в детстве, когда разбивала коленки или душу.

И там, за закрытой дверью, ледяная плотина прорвалась. Катя, сжимая в кулаках мамину кофту, выговорила страшные слова:

- Он изменил мне. Один раз. Не помнит как.

И пошла, пошла невыносимая боль, вырываясь наружу рыданиями, от которых тряслось всё её тело. Она плакала о предательстве, о разрушенном доверии, о своём разбитом на осколки идеальном мире. Она плакала, как маленькая, беспомощная девочка, на плече у матери.

Наталья Ивановна молчала, просто гладила её по волосам, сжимая в объятиях, принимая всю эту боль. Когда рыдания наконец перешли в тихие, исступлённые всхлипы, она заговорила. Голос её был ровным, но в нём звучала грусть всей жизни.

- Бедная моя девочка… Всё образуется. Не знаю как, но образуется. Ты, наверное, догадываешься… что у меня с твоим отцом всё не просто.

Катя замерла, прислушиваясь.

- Мы поженились по любви. Родилась ты. А потом… мне твой отец и дед настрого запретили сниматься в кино. Главная роль, мечта всей жизни. А я… я не послушалась. Была вторая беременность… двойняшки. Сделала аборт и укатила на съёмки.

Катя вздрогнула, впервые отрывая от её плеча мокрое лицо.

- Твой отец не простил мне этой вольности. На зло… загулял. А я там, на съёмках... А роль… роль отдали той, которая легла под режиссёра. – Она на мгновение закрыла глаза, словно до сих пор чувствуя ту давнюю потерю. – Измену мужа я простить не смогла. Завела любовника... Володя узнал... Много лет мы уже не муж и жена. Не спим в одной постели. Просто… играем роли счастливой семьи для вида, для бизнеса, для тебя. Вместе быть не можем полностью. Но и друг без друга… тоже уже не умеем. Связаны навсегда.

Она взяла лицо дочери в свои ладони, вытирая слезы большими пальцами.

- Я не оправдываю Сашу. Может, кризис среднего возраста, может, бес в ребро, кто его знает… Но я знаю одно: не принимай решений под горячую руку. Не руби сгоряча. Твоя жизнь — не наша. Ваша любовь — не наша. Он любит тебя.

- Мам, — прошептала Катя, и в её голосе была беспомощность раненого зверя. — Я не смогу его простить. Никогда. Только…

Она снова уткнулась в материнское плечо, и в этом «только» была вся её растерянность. Потому что «никогда» звучало как приговор, а жить по этому приговору она ещё не знала как. А мама просто держала её, качая, как в далёком детстве, зная, что никакие слова сейчас не помогут. Нужно только время. И тишина. И это горькое, тяжёлое знание, что любовь — штука страшная и сложная, и счастливые концы иногда пишутся не теми чернилами, о которых мечтаешь.

Глава 9.

Александр вошёл в кабинет тестя, не постучав. Он видел его машину на парковке. Дверь отворилась, и Владимир Васильевич обернулся от окна. Его лицо, обычно сдержанное и холодноватое, было искажено немой яростью. Он не кричал. Его голос был низким, шипящим, как раскалённый металл, опущенный в воду.

- Как ты смел… — начал он, делая шаг навстречу. — Как ты посмел? Как ты посмел вырвать ей душу! Мы тебя в семью приняли! Доверили всё! А ты… за каждую её слезинку, Романов, я тебя…

Он не договорил, сжав кулаки, и в его глазах горел тот самый стальной огонь. В этот момент он был не тестем, а разъярённым отцом, готовым растерзать обидчика своей девочки.

Но Александр не отступил ни на шаг. Он стоял прямо, с расправленными плечами, и в его позе не было ни оправданий, ни покорности. Только голая, выжженная боль и та самая железная решимость, которая когда-то заставила его просить её руки. Он встретил взгляд Владимира Васильевича, не опуская глаз.

- Вы правы, — голос Александра прозвучал тихо, но с такой плотной, неоспоримой силой, что тесть на миг замолчал. — Вы доверили мне самое ценное. И я это предал. Вы можете сделать со мной всё, что посчитаете нужным. Разнести в пух и прах. Отобрать долю. Вышвырнуть из «Вектора». Это будет справедливо. И я не буду сопротивляться.

Он сделал шаг вперёд, сократив дистанцию.

- Но, Владимир Васильевич, это — потом. Сначала мне нужно вернуть её. Я пришёл не за оправданием и не за снисхождением. Я пришёл сказать, что не отступлю. Не сдамся. Я разрушил всё, что строил двадцать лет. И теперь я буду это отстраивать заново. Камень за камнем. День за днём. Если понадобится — всю оставшуюся жизнь.

Он выдержал тяжёлый, изучающий взгляд тестя.

- И если вы захотите мне в этом помешать… вам придётся меня убить. Потому что без неё я и так уже мёртв. А жить мёртвым я не собираюсь. Я буду бороться за неё. Даже если она сейчас меня ненавидит. Даже если шансов нет. Это моё право и мой долг. А ваша месть… она может подождать.

В кабинете повисла тишина. Ярость в глазах Владимира Васильевича не угасла, но в ней появилась трещина, щель для холодного, расчётливого удивления. Он видел не виноватого мальчишку, а мужчину, стоящего на краю пропасти, но не падающего в неё, а готовящегося к немыслимому, отчаянному прыжку. Того самого хищника и стратега, которого когда-то одобрил его отец.

- И как ты это себе представляешь? — наконец, скрипуче спросил Владимир Васильевич, отходя к столу, но не садясь.

- Не знаю, — честно ответил Александр. — Но первое, что я должен сделать — это сказать правду нашим сыновьям. И принять их ненависть. А потом… буду искать путь к ней. Любой.

Он повернулся, чтобы уйти, но на пороге обернулся.

- И передайте ей, пожалуйста… что я не прошу прощения. Я буду заслуживать его. Каждый день. Если она даст мне эти дни.

Его спина, только что такая прямая, слегка сгорбилась, но в его взгляде, когда он встретился с глазами тестя, не было ни страха, ни подобострастия. Была та же выжженная решимость, но теперь с примесью горького, почти дерзкого понимания.

- Владимир Васильевич, — его голос снова набрал силу, но теперь в нём звучала не просьба, а тяжёлая констатация. — Вы говорите о каждой её слезинке. Но не вам судить меня.

Он сделал шаг обратно в кабинет, и пространство между ними снова наэлектризовалось.

- Вы всю жизнь изменяли своей жене. Наталья Ивановна, женщина, которую, я не сомневаюсь, вы до сих пор любите по-своему. Сколько их было? Я не считал. Но знаю. Весь деловой круг знает. И она знает. И живёте вы под одной крышей, играя в счастливую семью. И я не знаю, что движет вами обоими — привычка, страх, договорённость, или та самая изуродованная любовь, которая уже не может ни жить, ни умереть. Но это — ваша сделка с совестью. Ваш ад на двоих.

Владимир Васильевич побледнел. Его рука, лежавшая на столе, сжалась в белый кулак. Вся его гневная тирада застряла в горле, сражённая этой неожиданной, беспощадной атакой.

- Ты… как ты смеешь… — прошипел он, но в его голосе уже не было прежней мощи, только ярость, продиктованная стыдом.

- Я смею, потому что ложь и лицемерие — это то, что я сейчас ненавижу больше всего на свете. И в себе в первую очередь, — отрезал Александр. Его слова падали, как удары топора. — Вы можете выгнать меня из бизнеса. Можете уничтожить. И поступите, в общем-то, правильно. Но в одном вы ошибаетесь. Катю я не отпущу. Я не буду с ней заключать вашу сделку молчаливого страдания. Я либо верну её, либо… либо она навсегда уйдёт, потому что не захочет меня. Мы не будем сидеть в разных комнатах одного дворца, притворяясь, что всё в порядке. Ваша игра в идеальную семью — это не для нас. Мы либо будем вместе по-настоящему, либо не будем вообще.

Он выдохнул, и кажется, из него вышла последняя зацепка за какие-то условности.

- Так что делайте со мной что хотите. Но в борьбе за неё… вы мне не судья. Вы — лишь живое напоминание о том, кем я рискую стать, если сдамся. А я — не сдамся.

И он вышел, оставив тестя одного в тишине кабинета. Владимир Васильевич долго смотрел на закрытую дверь, а потом медленно опустился в кресло. Гнев ещё клокотал где-то внутри, но его уже оттесняла тяжёлая, горькая мысль. Этот парень… он сломал самое главное. Но сдаваться — не собирался. А это, чёрт возьми, было единственное, что хоть как-то напоминало достойный выход из кошмара, в который он вверг их всех.

Гнев ушёл, сменившись ледяным, неприглядным осознанием. Его собственное прошлое, его компромиссы и тайны, встали перед ним, как обвинители. И последние слова зятя — «живое напоминание о том, кем я рискую стать» — повисли в тишине, горькие и неумолимые, как приговор. Он проиграл этот раунд. Не силой, не властью, а страшной, неудобной правдой, которую ему только что выложили на его же полированный стол.

Глава 10.

Прошла неделя. Две. Катя не возвращалась домой. Она оставалась в родительском доме, живя в странном, анабиозном состоянии. Она работала из кабинета отца, вела дела фонда, старалась быть на связи с сыновьями, но её мир сузился до размеров этой комнаты и внутренней боли, которую она носила в себе, как открытую рану.

Артём и Антон приходили почти каждый день. Сначала растерянные, злые на отца, но и не понимающие, как жить в этом разломе. Они пытались быть мостом.