Тата Шу – Угонщица (страница 4)

- Пельмени — другое. — Ласло развёл руками. — Пельмени я уважаю.

Габор усмехнулся. Спор о еде был вечным ритуалом, как восход солнца.

Катерина Алексеевна тяжело вздохнула, убрала со стола лишнюю тарелку и как всегда выдала:

- Вот был бы ты женат, Габорушка, сидела бы рядом жена, она бы знала, что с этими продуктами делать. И тебя бы кормила правильно. А я бы только радовалась.

Габор медленно прожевал пирожок.

- Мам, мы это уже проходили.

- А я повторяю. Тридцать два года, не женат, детей нет. Сестра твоя моложе, а уже давно двоих родила.

- У сестры муж любимый есть, — напомнил Габор.

- А у тебя что? Машины? Парикмахерские? — Катерина не унималась. — Ты посмотри на Веру. Вера с Димой душа в душу живут, дети сыты, дом полная чаша. И продукты у них никогда не пропадают. Приедут они к нам — всё съедят, ничего не остаётся.

Это была правда. Вера, младшая сестра Габора, тридцати лет, и её муж Дима с двумя пацанами — погодками — навещали родителей часто. Дети орали, лазали по деревьям, требовали варенья. Дима помогал Ласло по хозяйству. Вера, помогая матери разговаривала с ней на их женском, непонятном Габору языке. И да, после их визитов холодильник пустел мгновенно.

- Вере хорошо, — сказал Габор. — У Веры муж не возражает, когда его кормят.

- А ты возражаешь? — подхватила мать. — Ты всегда отказываешься! То не хочу, то некогда, то худею. От кого худеешь, Господи? От кого?

- От себя, — буркнул Ласло.

Катерина метнула в мужа гневный взгляд, но тот невозмутимо отхлебнул компот.

Габор доел пирожок, вытер губы салфеткой и поднялся.

- Всё, мам. Спасибо. На сегодня хватит, я поеду.

- Как поедешь? — мать всплеснула руками и скрылась в доме.

Она появилась, как только услыхала, что Габор вышел из уличного душа. С корзиной. Большой, ивовой, той самой, с которой ещё её бабка ходила по грибы. Корзина была доверху набита.

- Вот, бери, — мать поставила её на лавку и начала перечислять, загибая пальцы:

- Огурчики свежие, с утра сорвала. Помидорчики, розовые, не жёсткие. Перец сладкий, жёлтый, ты любишь. Пучок укропа, петрушки — отдельно завернула, чтобы не завяли. А это базилик, понюхай, какой душистый.

Габор понюхал. Душистый.

- Дальше, — мать не останавливалась. — Вишнёвая наливка, небольшая бутылочка. С Кузей твоим посидите. Не всю сразу, ради Бога. Это малина, перетёртая с сахаром, крышку не открывай, пока в холодильник не поставишь. Это варенье из крыжовника, это — из абрикосов. Две банки, не перепутай.

- Мам, — попытался вставить Габор.

- Не перебивай. — Она вытащила из корзины бумажный сверток. — А это молодой чеснок, новые головки. С хлебом будешь есть. От простуды. И от всего остального.

- От всего остального чеснок не помогает, — усмехнулся отец из-за спины.

- Молчи, венгр. — Катерина махнула на мужа рукой и продолжила. — Свежие персики и абрикосы — в этом кульке, они мягкие, не помни. И вот, шелковица, чёрная, нынче урожайная. Племянникам твоим ведром отправила, а тебе хоть горсть.

Габор смотрел на корзину. Там было всего понемногу, но всё вместе выглядело как недельный запас для роты солдат.

- Мам, я один живу.

- А ты знакомых зови. Кузьму там. Или девушку какую хорошую. — Она лукаво глянула на сына. — С такой корзиной не стыдно в гости прийти.

- Мне не к кому, — ответил Габор.

- Вот поэтому и не к кому, что без корзины ходишь, — отрезала мать.

Отец крякнул, пряча улыбку.

Габор вздохнул и поднял корзину. Тяжёлая.

Он понёс её к машине, аккуратно поставил на заднее сиденье. Мать шла следом, поправляла, причитала:

- Варенье не ставь вертикально, течёт. Наливку заверни в тряпку, а то разобьёшь. Огурцы ешь первыми, они нежные.

- Мам, я справлюсь.

- Справится он. Жениться бы справился.

Габор закрыл дверь, сел за руль. Мать осталась у калитки.

Ласло Яношевич вышел покурить, молча кивнул сыну.

Габор завёл мотор и медленно покатил к выезду.

В зеркале заднего вида родители стояли рядом — мать махала платком, отец курил и смотрел вслед. Корзина на заднем сиденье пахла укропом, базиликом и домашним вареньем.

Глава 5.

Неделя тянулась как одно долгое, жаркое дыхание города.

Каждое утро начиналось одинаково. В шесть — подъём. В семь — БМВ уже рычал на парковке. В половине восьмого — «Крепость».

Кузьма Горелов встречал его у стойки, свежий, как огурчик из материнской корзины. Русые волосы зачесаны назад, глаза серые, спокойные, улыбка до ушей. Славянская внешность — открытая, фигура говорила сама за себя: широкие плечи, узкие бедра, рельефный пресс, который девушки просили потрогать, а Кузьма разрешал, но с условием: «Только после тренировки. И за деньги».

Татуировок у Кузьмы было много, но все скромные — волк на предплечье, геометрический узор на втором, пара надписей на рёбрах, которые он никому не показывал. Говорил, что там про бывшую. Врал, конечно.

Габор был другим.

Если Кузьма привлекал теплотой и доступностью, то Габор Чедия действовал как удар под дых. С первого взгляда. С первого шага. Венгерская кровь отца давала о себе знать: тёмные, почти чёрные волосы, жёсткие; глаза глубокие, карие, с вечной усталостью и вечным прищуром хищника, который никогда не расслабляется до конца. Брови вразлёт, скулы высокие, челюсть тяжёлая — лицо, которое не забудешь, даже если увидишь раз. Рост под сто девяносто, плечи — как коромысло, талия узкая, ноги длинные. В джинсах и простой футболке он выглядел как модель с обложки мужского журнала. В костюме — как человек, который этот журнал купил, потому что может себе позволить.

Но главной деталью была татуировка. Не наколка, а история.

Левая рука Габора от шеи до запястья была покрыта сложным чёрно-серым узором. С первого взгляда казалось, что это просто абстракция — витиеватые линии, разрывы, тени. Но если смотреть дольше, проступало дерево. Дуб.

Старый, корявый, с глубокой трещиной посредине ствола. Ветви уходили вверх и терялись где-то на плече, корни опускались к кисти, переплетаясь с венами. В трещине ствола, если присмотреться, была спрятана фигурка — маленький мальчик. Ни внутри, ни снаружи.

Эту татуировку Габор сделал в двадцать пять, после того как отец рассказал ему семейную легенду. Венгерская ветвь Чедий когда-то владела землями в Трансильвании. Потом всё потеряла. Остался только дуб, который посадил прапрадед в день рождения сына. Дуб рос триста лет, пока его не сломала буря в девяностые — как раз когда Ласло уехал в Россию.

Габор перевёл историю на кожу. Дуб — символ рода, который держится даже треснутым. Трещина — потерянный дом. А мальчик — это он сам. Никогда не живший там, но вечно к этому возвращающийся.

Кузьма называл татуировку «Габриковым позвоночником» и иногда, под настроение, водил пальцем по веткам, приговаривая: «Где тут твои корни? А где — наши? Тоже мне, мадьяр недоделанный».

Габор не обижался. Он знал, что Кузя единственный, кто понимает смысл.

После «Крепости» — время с клиентами в парикмахерской. Не каждый день, а по записи. Габор стриг только тех, кто просился к нему лично. Таких набиралось немного. Постоянные. Свои.

Андрей, который приходил раз в две недели ровно в обед и требовал «чтобы как в прошлый раз, но чуть короче». Дед Виталий, отставной военный, который любил поболтать про политику и засыпал в кресле. Парикмахерша Света из соседнего салона, которая на самом деле не нуждалась в стрижке, а хотела смотреть на Габора в зеркало. Пара молодых парней, которые хотели быть похожими на него — с татуировками, с БМВ, с жизнью, которую они себе нафантазировали. Ну и родственники по мужской линии, в их числе Кузя.

Габор стриг молча или отвечал коротко. Не потому, что был злым. Просто такова его природа. Он не тратил слова на воздух. Лучше потом поболтать с Кузьмой.

Остальное время занимала тюнинг-мастерская. Там пахло железом, маслом и мужским счастьем. Габор мог часами возиться с подвеской, перебирать мотор, настраивать выхлоп. В такие моменты он ни о чём не думал. Вообще ни о чём. И это было лучшей терапией.

А вечерами — клубы.

Краснодар летом жил ночью. Днём город плавился, задыхался, прятался по кондиционерам. А после заката выходил на охоту.

Габор и Кузьма знали все места. От набережной, где танцевали под открытым небом, до подвальчиков на Северной, где подавали дорогой виски и ещё более дорогую возможность уединиться.

Они не ходили в клубы за любовью. Они ходили за разрядкой. Молодые тела требовали движения, адреналина, музыки, которая бьёт в грудь. И да — девушек. Потому что оба были красивы, оба были свободны, и оба знали, как этим пользоваться.

Кузьма в клубе был душой компании. Он танцевал, шутил, угощал коктейлями незнакомок, а через час мог исчезнуть с одной из них — всегда по обоюдному согласию, всегда без обязательств. Утром он пил протеин и делал вид, что ничего не было.

Габор в клубе был молчаливым центром притяжения. Он не танцевал. Не улыбался. Просто сидел в углу с виски, который якобы пил и наблюдал. И всё равно к нему подходили. По очереди. С разных сторон. Пытались заговорить, коснуться.