Тата Шу – Угонщица (страница 3)

- Валяй.

- «Мне нужен личный тренер» — в смысле «я хочу, чтобы ты трогал меня два часа».

- Логично.

- «У вас красивые глаза» — «я уже представила, как вы смотрите на меня утром».

- Это лесть.

- «Вы такой спокойный» — «интересно, как вы теряете контроль».

Габор не выдержал, рассмеялся. Редко он смеялся так легко. Обычно Кузьме удавалось рассмешить, только когда они оставались вдвоём.

- А твоя сегодняшняя, — продолжил Кузя, ловя волну, — «вы лучший в городе» — это вообще высший пилотаж. Не «ты богатый», не «у тебя машина». А «ты лучший». Понимаешь? Удар по самолюбию профессионала.

- И что ты предлагаешь? — спросил Габор. — Закрыть барбершоп и уйти в монастырь?

- Нет. Я предлагаю тост. — Кузьма поднял свой стакан. — За то, чтобы среди всех этих охотниц за кошельками, за тело и за «лёгкую руку» попалась одна нормальная. Которая не предложит лечь под тебя в первой фразе.

- И за это пьют?

- А за что ещё пить в тридцать два года, Габрик? — Кузьма серьёзно посмотрел на друга. — За надежду.

Они чокнулись. Сделали по глотку, как обычно для антуража.

Виски обжёг горло. Хорошо.

- Ладно, — Габор встал. — Поеду. Завтра рано к родителям.

- Передавай привет тёте Кате и дяде Ласло. — Кузьма подмигнул. — И смотри, по дороге не подбери кого-нибудь.

- Кого? — не понял Габор.

- Да любую. Из тех. Они сейчас на каждом углу. Увидят чёрный БМВ — и готовы лечь под колёса. В прямом смысле.

Габор усмехнулся, хлопнул друга по плечу, и они вышли из бара.

Ночь в Краснодаре была тёплой, тяжёлой, пахло пылью и жасмином. Где-то вдалеке лаяла собака. Где-то играла музыка из открытой машины.

Габор сел в свой БМВ, завёл мотор и поехал домой. Один. И его это полностью устраивало.

Глава 4.

Дом родителей стоял в пятнадцати минутах езды от Краснодара, в сторону станицы Елизаветинской. Недалеко, но мир уже был другой: вместо многоэтажек — поля, вместо пробок — запах травы и редкие фуры на трассе.

Габор свернул с асфальта на грунтовку, притормозил у шлагбаума, открыл его ключом — отец поставил пару лет назад, когда люди перестали признавать границы участка. БМВ мягко перекатился через колдобины и остановился возле дома.

Дом был старый, но крепкий, утопающий в саду. Ласло Яношевич перебрал его по брёвнышку — венгерская дотошность плюс казачья хозяйственность матери давали гремучую смесь. Сад начинался сразу за калиткой — и это был не просто огород, а целое царство, которое мать лелеяла.

Вдоль забора тянулись яблони. Габор с детства помнил их сорта на слух, потому что мать повторяла каждый год, заваривая варенье: «Вот это «белый налив», самое раннее, уже в августе ешь. А это «синап» северный, он до нового года лежит. А вон то дерево — «грушовка московская», твой отец её посадил, говорит, с его родины привозил саженец». Габор тогда не понимал, за столько лет запомнил — не выкинешь из головы.

Рядом с яблонями жались груши — рослые, раскидистые, усыпанные жёлто-зелёными плодами к концу лета. Отец говорил, что это сорт «лада», а мать спорила: «Какой «лада»? Это «чикаго», я сажала!». Они спорили каждый сезон, но груши были вкусными.

Дальше, ближе к дому, росли три вишни — старые, корявые, но плодовитые. Мать из их ягод делала наливку, от которой у Кузьмы глаза на лоб лезли, а отец кряхтел и просил добавки. Рядом — кусты черешни, повыше, послаще, но их быстро обдирали птицы, сколько ни вешай пугала.

Слив было две — венгерка и синяя. Венгерку посадил отец, в память о родине, и мать каждый год ворчала: «Опять эта кислятина поспела, кто это есть будет?». А сама же и закатывала компоты на зиму.

Абрикос рос отдельно, на пригорке у пруда — огромный, раскидистый, в хороший год дававший столько плодов, что мать собирала вёдрами. И персик — всего одно дерево с удивительно сладкими, медовыми плодами.

Из кустарников мать особенно гордилась смородиной — чёрной, красной, белой, все три сорта в ряд. Крыжовник рос колючей стеной, но ягоды на нём были крупные, с куриное яйцо. Малина — два ряда, летняя и ремонтантная, дававшая урожай до самых заморозков.

Ближе к калитке отец посадил грецкий орех — в тени его ветвей стояла старая скамейка, где родители любили пить чай по вечерам. Ещё была алыча — мелкая, жёлтая, кисловатая, из неё мать варила варенье, которое Габор в детстве терпеть не мог, а теперь вдруг полюбил.

И конечно, виноград. Ласло Яношевич возился с ним как с ребёнком: укрывал на зиму, обрезал, поливал по часам. Сорт был «изабелла» — простой, урожайный, немного кисловатый, но для домашнего вина — самое то.

А за прудом, в самом дальнем углу, пряталась шелковица. Её ягоды — чёрные, сладкие, пачкающие всё вокруг — были лакомством для детей Веры, когда те приезжали. Габор в детстве лазил на неё сам, пока мать не застукала.

Вот такой сад. Не огромный, но ухоженный, как игрушка. Мать говорила: «Это моя аптека и мой супермаркет. Зачем мне город, когда у меня всё своё?». И это «всё своё» мать с отцом растили для него, Габора, для сестры и её семьи. А ещё продавали излишки на рынке в Краснодаре.

На участке стоял отдельный домик — две комнаты, кухня, санузел. Сдавали отдыхающим с мая по сентябрь. Место было тихое, до Краснодара близко, к Азовскому морю — тоже недалеко. Жильцы находились каждый сезон, иногда одни и те же приезжали по второму разу. И все уезжали довольные и с полными сумками экологических продуктов.

Сегодня у калитки Габор заметил чужую машину — серый «Хёндай» с московскими номерами.

- Приехал! — голос матери разнёсся по двору раньше, чем он успел выйти из машины.

Екатерина Чедия стояла на крыльце в цветастом переднике, статная, с косой уложенной в пучок и цепким взглядом донской казачки. Рядом курил отец, Ласло, сухой, жилистый, с такими же, как у сына, широкими плечами и глубоко посаженными глазами.

- Здравствуйте, орлы, — Габор обнял мать, потом отца. От Ласло пахло деревом и машинным маслом.

- Крышу обещал помочь, — напомнил отец без предисловий.

- Я помню, — Габор снял солнцезащитные очки. — Сейчас переоденусь.

- Пруд я сам почистил.

- Пап, зачем? Я же обещал.

- У тебя своих дел хватает. А вот крышу одному мне несподручно перекрывать.

- Ты голодный? — включилась мать. — Я борщ сварила. Свежий. И пирожки с картошкой. Пельменей налепила.

- Мам, я недавно завтракал.

- Какой завтрак? Уже обед! — Катерина махнула рукой. — Садись за стол, хлебай борщ.

- Мама, я правда не хочу.

- А кто тебя спрашивает? — Ласло усмехнулся и подмигнул сыну. — Она всё равно накормит. Не сопротивляйся.

Габор вздохнул. Это было бесполезно.

После борща он переоделся в старые джинсы и футболку, вышел к летней кухне. Крыша действительно требовала внимания — несколько листов старого шифера лопнули после зимних морозов. Отец уже подогнал лестницу, подал инструмент.

Работали молча, привычно. Ласло не любил болтать за делом. Только иногда бросал коротко: «Держи», «Гвозди подай», «Нет, криво». Габор слушался. В эти минуты он снова чувствовал себя мальчишкой, а не владельцем бизнеса.

Через два часа мать позвала к столу.

- Обедать! Бросайте! Потом доделаете.

На столе уже стояли пельмени со сметаной. Пирожки. Компот из собственной вишни.

- Габор, садись. Ласло, мой руки.

Отец послушно пошёл к умывальнику. Габор сел на лавку, с тоской глядя на тарелку.

- Я только один пирожок, мам. Честно.

- Один? — Катерина упёрла руки в бока. — Это кто такой худой? Это мой сын? Кожа да кости. Ешь!

- Мам, мне тридцать два года, я сам решаю, сколько есть и когда. И где ты видишь худобу?

- А я твоя мать, я решаю, чтобы ты был здоровый!

Ласло вернулся, вытер руки, сел напротив и тихо, с лёгким венгерским акцентом сказал:

- Катерина, оставь человека. Не хочет — не надо.

- Молчи, венгр, — беззлобно огрызнулась Катя. — Ты сам на пельмени как голодный волк набрасываешься, а сыночка пусть голодает.