Тата Шу – Точка отсчёта (страница 6)
- Ты теперь наша надежда, — сказала Людмила Борисовна. — Носишь внука. Нечего тебе у плиты стоять.
Надежда. Ангелина повторяла это слово про себя и не могла понять, радоваться ей или плакать.
Свёкор ходил мрачный, иногда бросал короткие фразы про «молодёжь, которая не умеет отвечать за последствия». Свекровь суетилась, кормила, поила, вздыхала. Марк старался быть нежным, но его нежность была какой-то неуклюжей, будто он боялся сделать что-то не так.
Ангелина научилась притворяться. Сначала совсем немного — улыбаться за завтраком, говорить «спасибо, мне хорошо», когда свёкор спрашивал, не нужно ли чего. Потом — больше. Целовать Марка в щёку перед сном, чтобы он не чувствовал себя отвергнутым. Не отворачиваться, когда он заходил в комнату. Ангелина старалась выполнять супружеские обязанности. Марк пыхтел, целовал её влажно и требовательно, а она старалась чтобы это не выглядело с её стороны брезгливо. Муж списывал всё на её беременность.
- Ты привыкнешь, — сказала ей однажды мать по телефону. — Все через это проходят. Первый год самый трудный.
Ангелина промолчала. Мать не знала, что она не просто привыкает к мужу. Она хоронит себя. Заживо.
Марк учился. Он приносил ей фрукты, которые она любила, включал те фильмы, которые она хотела посмотреть, массировал ноги, когда они отекали. Целовал в лоб на ночь и отворачивался к стене, когда она ему отказывала.
- Я потерплю, — сказал он однажды. — Ты только мне не отказывай постоянно. Родится ребёнок — и всё наладится.
Она кивнула. Потому что должна была.
Живот рос. Ангелина ходила в женскую консультацию, сдавала анализы, слушала, как бьётся сердце маленького человечка внутри неё. И каждый раз, когда врач говорил «всё в порядке», она чувствовала облегчение. Не за себя — за него.
Беременность протекала трудно. Токсикоз не проходил до шестого месяца, потом начались отёки, потом поднялось давление. Врачи говорили: «Успокойтесь, меньше нервничайте». Она не нервничала. Она просто жила. И этого было достаточно, чтобы организм бунтовал.
Марк возил её на обследования, держал за руку в очередях, покупал лекарства. Свёкор ворчал, что «было время, рожали в поле и ничего». Свекровь молчала и покупала малышу всё необходимое. Тётя Клава вздыхала и приносила ей настои трав.
В первых числах апреля, когда за окном ещё лежал снег, а по карнизу стучала капель, Ангелина родила.
Это было тяжело. Долго. С кровотечением, с криком, который она не могла сдержать, с минутами, когда казалось, что всё закончится и не начнётся заново.
А потом она услышала его. Плач. Громкий, требовательный, живой.
- Мальчик, — сказала акушерка. — Здоровый. Три двести.
Ей положили на грудь маленькое красное существо с тёмными волосиками и голубыми глазами — пока голубыми, как у неё. Гриша. Она назвала его так заранее, не спрашивая Марка. Просто решила.
Марк забежал в палату, когда всё кончилось. Светился. Целовал её руки, её лоб, её мокрые от слёз щёки.
- Спасибо, — говорил он. — Спасибо, Геля. Ты меня сделала самым счастливым.
Ангелина смотрела на сына. На его крошечные пальцы, которые сжимали её палец. На его лицо, в котором она не видела ни Марка, ни себя — только его, нового человека, маленькое чудо.
И поняла: это маленькое беззащитное существо будет для неё единственным любимым мужчиной. Навсегда.
- Гриша, — прошептала она. — Здравствуй.
Марк стоял рядом, сияющий, и не знал, что она сейчас не с ним. Что все её мысли — о сыне. Что ради этого крошечного комочка она научится быть женой для его папы Марка. Научится не выть по ночам. Научится улыбаться, когда хочется плакать.
Она посмотрела на мужа. На его счастливое лицо. На его руки, которые уже тянулись к сыну.
- Он похож на тебя, — сказала Ангелина.
Марк просиял ещё ярче.
- Правда? А мне кажется — на тебя. Глаза твои.
Она не стала спорить.
Глаза у Гриши были голубые — такие же, как у неё. Темные волосы. В Марка.
Ангелина закрыла глаза. У неё теперь была новая жизнь. И в этой жизни не было места ни прошлому, ни сожалениям, ни тому, кто исчез однажды, не попрощавшись.
Только Гриша. Только Марк. Только семья, которую она должна была сохранить любой ценой.
Глава 7.
Гриша рос крепким малышом. Сосал усердно, по часу, не отпуская мамину грудь. Ангелина кормила его сама — ни тётя Клава, ни свекровь, ни мать, которая приезжала по выходным, не могли его успокоить, когда он требовал маму.
- Весь в тебя, — говорила Людмила Борисовна, качая головой. — Такой же упрямый.
Марк перешёл на второй курс МГИМО. Первый закончил хорошо, без троек, но без отличия. Отец ворчал: «Мог бы и лучше». Марк отмалчивался и по вечерам сидел с Гришей, пока Ангелина готовилась к вступительным экзаменам.
Она поступила в МГЛУ — на переводческий факультет. Марк хотел, чтобы они учились вместе, но Ангелина настояла на своём.
- Нам нужен свой путь, — сказала она. — Папы вечно нас содержать не будут.
Марк обиделся, но спорить не стал.
Учиться было тяжело — маленький ребёнок, домашние дела, вечные поездки. Но Ангелина справлялась. Нянек было много: тётя Клава, свекровь в свободное время, мать по выходным, иногда даже свёкор, который ворчал, но внука любил. Гриша не капризничал, когда его оставляли с ними, но стоило маме войти в дверь, он тянул к ней ручки, кричал «ма-ма» — и это слово рвало сердце. Казалось, он любит её больше всех на свете. А она души не чаяла в своём сыне. Ангелина держалась за эту любовь. Когда ночью Гриша плакал, она вставала первая, не дожидаясь нянек. Когда он болел, сидела над ним, не смыкая глаз. Когда он делал первые шаги, бежала за ним, боясь, что упадёт.
Марк смотрел на это и улыбался.
- Ты хорошая мать, — сказал он однажды.
- Я стараюсь, — ответила она.
Семь лет пролетели как один долгий, утомительный день. Ангелина научилась быть женой во всех смыслах. Она делила с мужем супружескую постель — без страсти, без нежности, без того огня, который однажды испытала на сеновале. Но Марк не жаловался. Он был доволен. Он говорил: «У нас хорошая семья». И Ангелина кивала.
Нет того, что она чувствовала с Демидом, не было и не могло быть. Повзрослевшая Ангелина понимала: то лето должно остаться для неё в памяти, как красивый сон. Не быль, не жизнь, а сон. Она почти поверила в это. Почти.
Иногда, когда Марк засыпал, а она лежала с открытыми глазами, перед ней вставало лицо Демида. Его серые глаза, его усмешка, его сильные руки, которые гладили её тело. Она зажмуривалась, прогоняла видение, поворачивалась на бок и заставляла себя спать.
Поработав немного в МИДе, Марк получил назначение. Быстров-старший подключил нужные связи.
- Едем в Вену, — сказал Марк, сияя. — Геля, ты представляешь? Вена! Я буду работать в посольстве. А ты будешь преподавать английский детям наших дипломатов. Как тебе?
Ангелина смотрела на него. На его счастливое лицо. На его глаза, которые блестели от гордости.
- Хорошо, — сказала она. — Когда?
- Через три месяца.
Грише тогда было ещё шесть. Осенью он должен был пойти в первый класс московской школы, но теперь это будет в другой стране, в школе при посольстве.
Ангелина сидела на кухне, пила чай и смотрела в окно. За стеклом шумела Москва — её город, её прошлое, её жизнь, которую она строила из обломков того лета.
«Вена, — думала она. — Новая страна. Новая жизнь. Может быть, там я наконец забуду».
Она посмотрела на Гришу, который рисовал за столом. Мальчик был похож на неё — голубоглазый, с тонкими чертами лица, только волосы темнее.
А вот характером был сам в себя. В нём не было покладистости ни Ангелины, ни Марка. Если он считал, что что-то не по нему, упирался. Но на удивление – истерик не закатывал, а старался отстоять свою позицию, объяснить зачем и почему.
- Мам, а в Вене есть зоопарк? — спросил Гриша.
- Есть, — ответила она. — Мы сходим.
Марк вошёл на кухню, обнял её за плечи, поцеловал в висок.
- Всё будет хорошо, Геля. Ты увидишь.
Она кивнула.
Вена ждала. А прошлое оставалось в Москве — в подмосковном посёлке, на сеновале, в серых глазах человека, которого она больше никогда не увидит. И не хотела. Или хотела, но не признавалась себе.
Через три месяца они уехали.
Гриша спал в кресле самолёта. Марк листал бумаги, готовился к новой должности. Ангелина смотрела в иллюминатор, на облака, на уходящую вниз землю.
- Прощай, — сказала она беззвучно.
И отвернулась от окна.