Тата Шу – Провинциалка для Деда Мороза (страница 4)

– Ну да, – невозмутимо кивнул Андрей. – Все уже видят, что ты к ней не ровно дышишь. Только все эти твои корпоративные кренделя… Может, ей нужно не продолжение этого атракциона, а вот эта самая серьёзность. Ясность намерений. Чтобы не как все, а лично для неё.

В голове у Евгения пронеслось, словно по экрану: «Упс! А вот о серьёзности я и не подумал». Он привык к играм, к флирту, к взаимному притяжению как к само собой разумеющемуся. Пригласить на свидание? Признаться? Это было так… просто. И так страшно. Потому что это означало выйти из-за маски «весёлого парня Старостина» и поставить на кон своё настоящее «я». Рисковать не просто вниманием, а получить прямой, честный отказ.

– Ты думаешь, это сработает? – неуверенно спросил он.

– Не знаю, – честно ответил Андрей. – Но то, что ты делаешь сейчас, явно не работает. Ты же не на всю фирму пытаешься произвести впечатление, а на одну конкретную девушку. Вот и действуй соответственно.

Эта мысль засела в голове у Евгения, как заноза. Всю дорогу домой он обдумывал слова Андрея. «Серьёзность намерений». Он взглянул на свои действия со стороны и с удивлением обнаружил, что они и правда больше походили на захватывающий, но безличный спектакль. А Лиза… Лиза, со своей практичностью и внутренней силой, вряд ли была зрителем, который купится на спецэффекты. Ей, наверное, и правда нужны были не фейерверки, а что-то настоящее. Простое и честное, как её собственные пирожки.

Мысль эта была пугающей. Но впервые за всё время эта «охота» перестала казаться ему просто азартной игрой. В ней появилась совершенно новая, непривычная для ловеласа Евгения Нефёдова ставка – его собственные, неигровые чувства. И нужно было решить: хватит ли у него смелости сменить тактику и пойти на прямую атаку, зная, что защита у противника, судя по всему, просто железобетонная.

Глава 5.

Решимость, созревшая в Евгении после разговора с Андреем, была хрупкой, как первый декабрьский ледок на лужах. Он несколько дней вынашивал план, репетировал фразы, и, наконец, подойдя к Лизе в пятницу после работы, когда офис почти опустел, а за окнами уже давно стемнело, выдавил из себя:

– Лиза, не знаю, как это правильно сказать… Может, сходим куда-нибудь? Только мы. Не на корпоратив. В кино, или просто погреться куда-нибудь?

Он ждал вежливого, ледяного отказа, который впишется в общую морозную картину за окном.

Но Лиза, оторвавшись от монитора, посмотрела на него своими ясными глазами, чуть помолчала (а ему показалось, что прошла вечность) и просто сказала:

– Хорошо. Давайте.

В субботу вечером он подъехал за ней на своём тёмном «Порше Кайенне», который казался огромным и неуместным на узкой, засыпанной первым пушистым снегом улочке. Из выхлопной трубы валил густой пар. Он сразу пожалел об этом выборе, но менять машину было поздно.

Лиза вышла из подъезда, закутавшись в тёплое, но элегантное пальто, и её белокурые волосы ярко выделялись на фоне тёмного кирпича. Она посмотрела на автомобиль, потом на него. В её взгляде не было восторга, только лёгкое удивление, окутанное морозным дыханием.

– Серьёзная машина для такой погоды, – заметила она. – Полноприводная?

– Да… – растерялся Евгений, не ожидая технического вопроса. – У приятеля попросил, – брякнул он, хватаясь за первое пришедшее в голову оправдание. – Университетского. Решил перед тобой покрасоваться, глупость, конечно. Садись, тут тепло.

Он открыл ей дверь, и Лиза, прежде чем сесть в кожаный салон, пахнущий дорогой кожей и свежестью, мягко, но твёрдо сказала:

– Передо мной красоваться не стоит, Женя. На чужом коне далеко не уедешь. Надёжнее жить на то, что сам зарабатываешь.

И, произнеся эту проповедь, спокойно устроилась на сиденье, стряхнув с сапожек снег.

Вечер, вопреки каменистому началу, получился на удивление тёплым. Они ужинали в небольшом итальянском ресторанчике, где в камине потрескивали дрова, а на окнах замерзали причудливые узоры. Говорили обо всём на свете – о книгах, о том, как встречают зиму в разных местах (он – на альпийских склонах, она – с колядками и горячим сбитнем в деревне), об учёбе. Евгений, отбросив маску «затейника», обнаружил, что с ней просто и интересно. А Лиза, в свою очередь, с удивлением ловила себя на мысли: «А он, оказывается, не дутый индюк в дорогих перьях. И смеётся по-настоящему, глаза при этом добрые».

Женя, глядя на её оживлённое лицо, думал: «А ведь Андрей был прав. Букетный период, ухаживания зимним вечером… это же прекрасно. И для неё, и для меня».

Когда он подвозил её домой, улицы были пустынны и тихи, только снег хрустел под колёсами. Он вышел, чтобы проводить её до подъезда. У дверей, в круге жёлтого света от фонаря, кружились редкие снежинки. Он не удержался. Наклонился, чтобы поцеловать её, вдохнув холодный воздух, смешанный с запахом её духов и зимней свежести.

Но Лиза, как кошка, сделала едва заметное движение – и его губы встретили лишь морозный воздух у её щеки.

– Слишком рано, Женя, – тихо, но чётко сказала она. Голос её был ровным, но в свете фонаря он увидел, как мелко дрожат её ресницы, припорошенные тающим снегом, и как сжаты пальцы в тонких перчатках. Это была не боязнь, а сдерживаемое волнение, та самая буря под спокойной ледяной поверхностью.

– Переходить на другой уровень знакомства… нужно время.

Евгений отшатнулся, тяжело выдохнув белое облачко пара. Разочарование било по нему холодной волной, но в нём не было злости.

– Ладно, – хрипло сказал он. – Постараюсь сдерживаться. Но честно предупреждаю… вряд ли у меня это получится долго.

Она посмотрела на него, и в её глазах, отражающих снег и свет фонаря, мелькнуло что-то похожее на улыбку.

– Посмотрим, – сказала Лиза и, повернувшись, скрылась в подъезде, откуда пахнуло теплом и домашним уютом.

Евгений остался стоять под фонарём, слушая, как хрустит подошвами уходящий дворник и как стучит его собственное сердце, отгоняя декабрьский холод. Охота, похоже, только что перешла в совершенно новую, неизведанную зимнюю фазу. И правила игры снова диктовала она.

Зима вступила в свои права, заковав Москву в лёгкий ледяной панцирь, а в душе Евгения Старостина бушевал настоящий пожар. Желание обладать Лизой – не просто привлечь её внимание, а именно «обладать» – душой и телом, разгоралось с каждой встречей. Раньше это была азартная игра, вызов. Теперь – навязчивая, сладкая мука.

Он ловил себя на том, что в середине рабочего дня его взгляд сам находил её в стеклянном кубе приёмной: вот она, сосредоточенная, печатает что-то, прядь волос выбилась из аккуратной причёски. И в груди что-то сжималось – нежность, смешанная с жгучим нетерпением. Он замечал, как она смеётся, разговаривая с коллегами, какой у неё тёплый, грудной смех, и ему хотелось, чтобы этот смех был обращён только к нему. Он вспоминал, как дрожали её руки у подъезда, и эта дрожь, этот признак того, что он «небезразличен», сводил его с ума. Он хотел не просто поцеловать её. Он хотел разгадать её, согреть её спокойствие своим жаром, услышать, как его имя сорвётся с её губ не в деловом тоне, а в шёпоте.

Его охоту сменила осада. Медленная, упорная. Он был внимателен, предупредителен, но уже без клоунады. Он дарил книги, которые они обсуждали, приносил горячий шоколад в особенно морозные дни, провожал до метро, даже если это было ему не по пути. И с каждым таким жестом, с каждой её сдержанной, но искренней улыбкой благодарности, пламя внутри него разгоралось сильнее.

А в Лизиной душе разворачивалась своя, тихая и очень тревожная буря. То, что зарождалось в ней, было столь же сильно, сколь и пугающе. Женя перестал быть просто красивой загадкой или назойливым ухажёром. Он становился «нужным». Его голос, его смех, его взгляд – всё это отзывалось в ней глухим, тёплым эхом. Когда он стоял рядом, её кожа словно звенела, предчувствуя прикосновение. Когда он смотрел на неё слишком долго, по спине бежали мурашки, а в животе ёкало. Желание ответить на его настойчивость, отдаться этому нарастающему влечению, было почти физическим.

Но поверх этих новых, огненных чувств лежал прочный, холодный слой материнских заветов. Они звучали в голове чёткими, неоспоримыми формулировками, как будто мама стояла за спиной:

– С парнями, дочка, осторожней. Красивые слова – это одно, а дела – другое. Не торопись открывать душу-тело каждому, кто улыбнулся.

А голос тёти Люды, с её практичным, почти циничным взглядом на жизнь, добавлял:

– Ноги раздвигать – не вперёд бежать. Поспешишь – людей насмешишь, а сама потом горькими слезами зальёшься. Смотри, чтобы он тебя не как временную забаву, а всерьёз.

Эти голоса создавали внутренний барьер, крепкий, как лед на деревенском колодце. Он не гасил огонь влечения, но заставлял его тлеть внутри, под контролем. Отсюда её увертки, её «рано», её кажущаяся холодность. Это была не игра, а самозащита. Страх не перед ним, а перед собой – перед той силой чувств, которые он в ней пробудил, и перед возможной болью, если всё окажется мишурой.

Она видела, как он пытается сдерживаться, как почти физически давит в себе порывы. И это трогало её больше, чем любые красивые жесты. В этом была какая-то настоящая, мужская борьба. Но твёрдое деревенское «не торопись» держало её на расстоянии.