Тата Шу – Новая весна (страница 2)

Тася кивнула, сглатывая сухость во рту.

- Пройдет время, всё наладится. В том числе и интимная жизнь, — добавил доктор, и в его голосе не было ни капли смущения, только врачебная уверенность. — Не слушайте никого, кто говорит обратное. Шейка осталась, чувствительность сохранится. Просто нужно будет время на восстановление.

Он чуть улыбнулся и указал рукой в сторону её живота.

- И не переживайте по поводу шрама. Разрез мы сделали в естественной складочке под животом. Со временем он зарубцуется, замоется и останется едва заметной тонкой ниточкой. Никто и не увидит.

- Спасибо, доктор, — еле слышно выдохнула Тася.

- Отдыхайте. Завтра зайду ещё. Если что — зовите медсестру. Потерпите немного, всё самое страшное позади.

Он вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

Тася осталась одна. За окном кружился снег, в палате было тепло и тихо, только мерно пикал какой-то аппарат. Слова доктора эхом отдавались в голове: «яичники сохранили», «культя шейки», «шов в естественной складочке». Это должно было успокаивать. Это было хорошо. Это был максимум того, на что можно было рассчитывать.

Но на душе было муторно.

Она осторожно, стараясь не потревожить катетеры, опустила руку вниз и нащупала через одеяло ледяной пузырь. Там, под ним, где раньше был её живот, теперь была пустота. Или почти пустота. «Культя». Какое ужасное слово. Обрубок. Она вспомнила, как говорила Мише: «Корыто бездонное». А теперь корыта не будет. Осталась какая-то «культя».

Она представила, как заживёт тонкая ниточка шрама в складочке. Никто не увидит. Но она-то будет знать. Она будет знать, что внутри её больше нет того главного, что делало её женщиной, матерью, вместилищем новой жизни.

Слёзы потекли сами собой, бесшумно скатываясь по вискам на подушку. Она не могла даже утереть их — рука с катетером была неподвижна. Она лежала и смотрела, как за окном кружится снег, и чувствовала себя такой же одинокой и бесцельно кружащейся в этой пустоте снежинкой. Миша обещал, что она всегда будет для него желанной. Но как она поверит в это теперь, когда сама себя ощущает не целой, не полноценной, а обрезанной до «культи»?

Глава 3.

Михаил Викторович Скворцов, директор завода, для всех был человеком серьёзным, даже суровым. Но внутри, в том месте, куда нет доступа ни подчиненным, ни деловым партнёрам, он всю жизнь оставался просто Мишкой, который без памяти влюбился в девчонку Тасю двадцать шесть лет назад. С годами это чувство не выцвело, не превратилось в привычку. Оно стало глубже, спокойнее, но от этого только сильнее.

Видеть, как она мучается, было для него хуже пытки.

Он видел всё: как она отворачивается, когда он ложится в постель. Как её плечи вздрагивают, хотя она старается не всхлипывать. Как она смотрит на свое отражение в зеркале — не с грустью даже, а с гадливостью. Он приносил ей чай, гладил по голове, говорил ласковые слова, но чувствовал: его тепло не доходит. Оно разбивается о стену её боли, не в силах пробиться. И от этого бессилия внутри разрасталась чёрная дыра.

Ему самому было физически больно. Он хотел её. Желание никуда не делось, оно жило в нём, острое и неутолённое, как в двадцать лет. Но он не был эгоистом. Он не докучал ей, не лез с упреками или намёками. Когда становилось совсем невмоготу, он уходил в ванную, включал воду на полную мощность и стоял под ледяным душем, или просто ждал, пока схлынет. Это была его ноша, и он нёс её молча. Думал: потерпим. Вот она поправится, отойдет от наркоза, заживет шов, утихнет боль — и всё вернётся. Надо только потерпеть.

А тут наступил день рождения зама. Севки Сазонова, старого друга, можно сказать, правой руки на заводе. Пятьдесят. Тася настаивала «сходи». И Миша поехал, чтобы отвлечься. Чтобы хоть на вечер перестать чувствовать себя беспомощным наблюдателем чужой боли.

За столом мелькали лица, звенели бокалы, лилась водка. Он пил, стараясь залить тоску. Сазонов что-то вещал, жена его суетилась, кто-то травил анекдоты. А Миша сидел как в вакууме, пока не заметил, что рядом, на диване, примостилась Лерочка. Секретарша зама. Молоденькая, лет двадцати семи, с длинными ногтями, накрашенными губами и фигурой, от которой у любого мужика снесёт крышу. Манкая, как кошка. И смотрела она на него весь вечер особенным, липким взглядом.

Что произошло дальше, он помнил урывками, как в дурном сне. Кажется, все разошлись. Остались только он, Севка, жена Севки и Лерочка. Потом Севка с женой ушли на кухню. А они остались вдвоем в гостиной. Горел торшер и Лера села совсем близко, положив руку ему на колено.

Он не хотел её. Ему нужна была Тася. Но внутри клокотала такая дикая смесь отчаяния, боли, неутолённого желания и водки, что мозг отключился. Тело включилось само.

Она сама всё сделала. Услужливо, ловко, как будто не в первый раз, натянула на него презерватив. Они даже не целовались. Это было не про нежность, не про страсть, не про любовь. Это был просто акт. Грубый, животный, на столе, заваленном остатками закусок и пустыми бутылками.

А когда всё кончилось, его захлестнула такая волна омерзения к самому себе, что он едва не задохнулся.

Он смотрел на эту красивую девушку, которая поправляла платье и довольно улыбалась, и чувствовал себя последним подонком. Его любимая жена, его Тася, его единственная женщина на протяжении четверти века, лежала сейчас дома одна. Может быть, не спала. Может быть, опять плакала в подушку, думая, что она теперь «не женщина». А он... Он только что подтвердил её самые страшные опасения. Если уж он, который клялся ей в вечной любви, способен на такое, значит, она действительно ничего не стоит?

Он не находил себе оправдания. Да, он здоровый мужик. Да, желание никуда не делось. Да, он долго терпел. Но это не оправдание. Никогда, ни разу за двадцать пять лет он не смотрел на других баб. Совсем. Для него существовала только она. Его Тася. И вот сейчас, в момент её самого страшного горя, когда она нуждалась в нём как никогда, он предал. Не столько её даже, сколько себя. Свою любовь. Ту самую, которую носил в себе столько лет.

Лера что-то щебетала, предлагала кофе. Миша молча застегнул брюки и, не сказав ни слова, вышел. Он сел в такси, глядя на мокрый снег, залепляющий лобовое стекло. Домой ехать было страшно. Он не мог смотреть Тасе в глаза. Но и оставаться здесь было невозможно.

Он никогда не думал, что жизнь сделает такой крутой поворот и проверит на прочность не только Тасю, но и его. Только вот проверку эту он, кажется, провалил с треском. И тому, что он сделал, не было и не могло быть оправдания.

Он тихо вошёл в квартиру и сразу прошёл в ванну. Хотел смыть с себя это предательство. Потом пошёл на кухню и заварил себе крепкий чай. Войдя в спальню он тихо лёг. Он надеялся, что Тася уже спит.

Глава 4.

А потом наступил тот день. Её везли на каталке. Миша шёл рядом, держа за руку, пока медсестра мягко не попросила его остаться у дверей операционного блока. Тася смотрела на его лицо в последнюю секунду — бледное, с плотно сжатыми губами.

- Я здесь буду, — только и успел сказать он. — Я никуда не уйду.

Двери закрылись. И началось самое страшное — ожидание.

Миша сел на пластиковый стул в коридоре и уставился на эти двери. Серые, невзрачные, с табличкой «Операционная. Вход воспрещён». За ними сейчас решалась его судьба. Вся его жизнь. Его Тася.

Прошёл час. Он считал минуты, вставал, ходил по коридору, садился снова. Подходил к окну, смотрел на заснеженный двор, но ничего не видел. В кармане завибрировал телефон — Соня звонила, спрашивала, как мама. Он ответил коротко:

- Ещё оперируют. Позже перезвоню.

Сбросил. Не мог говорить.

Мимо сновали медсестры, врачи, санитарки с каталками. Никто не обращал на него внимания. А он сидел и мысленно уговаривал, умолял, требовал у кого-то там, наверху: «Только живая. Сделайте, чтоб живая. Я всё отдам. Всё, что угодно».

Когда двери наконец открылись и вышел уставший хирург в синей форме, Миша вскочил так резко, что стул едва не опрокинулся.

- Скворцова? — уточнил врач, глядя в бумаги. — Операция прошла успешно. Сейчас её переведут в палату, отходить от наркоза. Завтра сможете навестить.

- А сегодня? — вырвалось у Миши. — Можно сегодня? Я хоть посижу рядом, я тихо, я не помешаю...

Врач покачал головой:

- Сегодня нельзя. Ей нужен полный покой, реанимационный период. После такой операции — строгий режим. Приходите завтра.

Он ушёл. А Миша остался стоять посреди коридора, чувствуя себя бесконечно беспомощным. Его Тасю увезли куда-то, а он даже не мог быть рядом.

Он вышел на улицу, сел в машину и долго сидел, глядя на заснеженные окна больницы. Завёл двигатель, прогрел салон, но уезжать не хотелось. Он достал телефон, нашёл номер приемного отделения, позвонил.

- Скажите, пожалуйста, Скворцова Таисия Владимировна, после операции... как она? Можно узнать?

- Извините, информация о состоянии пациентов по телефону не предоставляется, — ответил сухой женский голос.

Он звонил ещё. В справочную, в хирургическое отделение, даже в реанимацию, куда его точно не должны были соединить. Результат был один — никакой информации.

Домой ехать не хотелось. В пустую квартиру, где всё пахнет Тасей, где её халат висит в ванной, а на тумбочке — её крем для рук. Он не выдержит там один. Надо как-то отвлечься. Миша заехал в супермаркет, долго бродил между рядами, тупо глядя на полки. Потом словно очнулся и начал выбирать. Курицу на бульон, овощи, фрукты, крупы. Наготовить. Он не знал, что именно можно после такой операции, но решил, что разберётся. Найдёт в интернете, спросит у врачей. Но просто сидеть и ждать он не мог.