Тата Алатова – Неисправная Анна. Том 1 (страница 15)
С завтрашнего дня, напоминает себе, ложась спать и укрываясь колючим одеялом, с завтрашнего дня ты станешь новым человеком, младший механик Аристова.
***
Утро в отделе СТО начинается бурно. Анна едва успевает войти в мастерскую, как Петя тут же ее подхватывает и тащит наверх, к сыскарям.
— У-у-у, сегодня все сами не свои, — наскоро шепчет он. — Прохоров с Лыковым изволили кричать, как потерпевшие. И чего только не поделили…
Наконец-то она осведомлена чуть больше других.
— Вчера Соловьëв попал в больницу с острым отравлением. Я как раз в мертвецкой у Озерова была, — сбивчиво сообщает в ответ. Собиралась же с Петей дружить! Значит, хотя бы следует разговаривать.
— Ух ты! — впечатляется Петя. — Дело со швейной машинкой, да? Ничего себе!
Она невольно отодвигается от него, пораженная эгоистичным мальчишеским восторгом. Ей жаль несчастного Соловьëва, который просил даже не о справедливости, а лишь о возможности похоронить сестру Ленку. Возможно, Анна впервые так близко столкнулась с чьим-то горем, да и где бы ей? На этапе они все были скорее нелюдями, и множество трагедий сплелись в одну монолитную усталость.
Весь отдел снова в кабинете начальства, и атмосфера тяжелая, гнетущая. Неприятный Лыков бледен и сердит, Прохоров, наоборот, раскраснелся и явно нацелен на ссору.
Архаров еще более мрачен, чем обычно.
— Итак, — он бросает короткий взгляд на вошедших Анну и Петю, но обращается к сыскарям: — Соловьëв этой ночью скончался в больнице.
Анна прерывисто ловит губами воздух. Значит, напрасно она вчера бежала, срывая дыхание, напрасно умоляла врачей поторопиться. Значит, некому будет теперь хоронить Ленку.
Смерть так внезапна и так безжалостна, и от этого понимания некуда отвернуться.
— …Теперь у нас два покойника вместо одного. Отчет Озерова говорит о том, что яд содержался в ткани рубашки, в которую был одет брат первой жертвы. Из этой же ткани его сестра шила большой заказ на простыни. Борис Борисович, вы ведь исследовали ткани?
— Это же всего лишь тряпки, — выдавливает из себя неприятный Лыков, враз потерявший всякую самоуверенность. — Тряпки не убивают людей.
— Вполне себе убивают, если в них содержатся смертельно вредные красители.
Архаров листает папку, лежащую перед ним, страницы шуршат, Прохоров вдруг бормочет гневно:
— Ведь можно было спасти хотя бы брата, если бы…
— Да заткнитесь вы! — срывается неприятный Лыков. — Можно подумать, у вас никогда не было ошибок! Напомнить, что в прошлом году?..
— Тише, — обрывает его Архаров. — Борис Борисович, почему вы не изъяли ткани из комнаты Соловьевой и не отправили их химикам?
— Не посчитал нужным, — цедит тот, отворачиваясь.
— Швейную машинку, стало быть, механикам отправили, а ткани пропустили?
Пальцы Архарова выстукивают сложную мелодию по бумагам. Анна смотрит на них и ждет: чем закончится этот разнос?
Она вовсе не удивлена небрежностью Лыкова: полиция только и горазда, что считать теплые трупы, тут никто не станет стараться, чтобы кого-то спасти.
— Ближайшие полгода, Борис Борисович, все ваши дела будет курировать Прохоров. Считайте, что вы снова на испытательном сроке, — выносит вердикт Архаров.
Лыков бледнеет еще сильнее, почти в белизну, Анна и не знала, что люди так умеют.
— Это нечестно, Александр Дмитриевич, — он всë еще не собирается сдаваться. — Никто бы не…
Но Архаров его больше не слушает, ему неинтересно.
— Андрей Васильевич, немедленно берите жандармов и отправляйтесь на ткацкую фабрику, вот предписание на производство обыска, — Архаров протягивает Бардасову бумаги. — Разберитесь там, сколько партий и куда отправлено, кто и зачем придумал добавлять яд в краситель. Боюсь, что жертв может стать больше.
— Конечно, — Бардасов тут же встает и спешит к выходу.
— Можно я с ними? — подает голос Анна, верная решению быть полезной. К тому же Бардасов из сыскарей ей нравится больше других: не такой противный, как Лыков, и не такой прилипчиво-бесцеремонный, как Прохоров.
— Какой от вас там толк? — резко отзывается Архаров, — Нет, Анна Владимировна, для вас у меня другое задание. Вчера Григорий Сергеевич задержал ту самую Лилечку, которая заказала студенту Быкову резонатор в виде бонбоньерки.
— Дал объявление в газетенку, что требуется актриса для домашнего представления, — ухмыляется Прохоров. — Она сама телефонировала! Вот чего я не люблю — так это бегать за мерзавцами. То ли дело, когда они к тебе готовенькие добровольно приходят… Вы же понимаете меня, душенька, — он нагло подмигивает, — Раевский ведь тоже добровольно пришел к антиквару Баскову. Плести паутину надо с умом.
Как будто кипятком кто-то плещет в лицо и грудь, так становится жарко. Анна обещает себе: Прохорова она тоже не пощадит. Для чего он снова и снова посыпает солью ее незажившие раны?
Архаров не обращает на эту болтовню внимания.
— Анна Владимировна, — спокойно говорит он, — отправляйтесь вместе с Григорием Сергеевичем на допрос этой Лилечки.
Она стискивает зубы, не позволяя оскорблениям вырваться наружу. Сволочь, какая же он сволочь. Значит, так решил наказать за проступок с библиотекой? Отправляет ее в те самые допросные, где когда-то Анна сама была на месте Лилечки? Она ведь даже посмотреть в конец коридора страшится, чтобы не утонуть в кошмарах! Как Архарову всегда удается ударить в самое больное?
— А там от меня какой толк? — дрожь в голосе не удается подавить, и Петя оглядывается с удивлением, а Голубев едва заметно морщится, как от фальшивой ноты.
— Кому, как не вам, быстрее разгадать воровку и лгунью? — пожимает плечами Архаров.
Прохоров, всë еще ухмыляясь, с дурашливым почтением распахивает перед Анной дверь.
— Прошу! — провозглашает он. — Допросы — это нудно, но куда деваться, голубушка. Служба.
Она выходит из кабинета, не веря, что тело всë еще слушается ее. Идет как по тонкому льду, опасаясь вот-вот провалиться под воду.
— Я ее нарочно целую ночь промариновал в каталажке, — хвастается Прохоров. — Так сговорчивее будет…
— Я не могу, — Анна хватается за стену, всë вокруг темнеет, плывет. — Григорий Сергеевич, я действительно не могу, пощадите!
— И придумали вдруг в трепетную барышню играть, — он машет перед ее лицом папкой с делом, как веером. — Всë от того, Анна Владимировна, что вы по-прежнему ставите себя на место преступницы. А вы ведь уже совсем на иной стороне.
— Так может, вы перестанете напоминать мне о прошлом при каждом удобном случае? — она яростно отводит его руку с папкой от себя.
— Отчего же? — Прохоров даже не притворяется смущенным. — Прошлое у вас, Анна Владимировна, весьма занятное, хоть садись книжку пиши. Признаюсь, в свое время вы меня изрядно впечатлили своим молчанием. Мало кто способен на такое упрямство. Уж точно не…
— Григорий Сергеевич, потише, — прерывает его Архаров. Он стоит на пороге своего кабинета — высокая фигура в темном форменном сюртуке с серебряным шитьем. Все остальные носят штатское, и только этот человек не расстается с символами своей власти.
Подумаешь, люди разговаривают за стеной, такой требовательный, все-то ему мешают. И Анна невольно выпрямляется, чтобы не радовать мерзавца.
Прохоров энергично салютует и слегка подталкивает Анну в спину, договаривает в самое ухо:
— Ну же, я знаю, на что вы действительно способны, не прикидывайтесь.
И она снова вступает на тонкий лед: шаг, еще шаг.
А на что, собственно, способна?
Обещала ведь себе стараться изо всех сил, но как же быстро едва не сдалась!
— От меня вы и слова не дождетесь, — предупреждает она Прохорова. — Допрашивайте эту несчастную сами, без моей помощи.
— Это просто удивительно, — бормочет он, — вы совершенно не видите разницы между плохим и хорошим. В несчастных у нас числится студент Быков, это его обманули и обокрали. Умоляю, не перепутайте.
Она молча берет стул и ставит его в самом дальнем углу. Вдруг понимает, что страх жил только в ее голове, а в самой допросной нет ничего ужасного: обычная казенная комната с безликими стенами. Ужасно то, что здесь происходит. Но Анна помнит, как Прохоров ведет допросы — монотонно и надоедливо, однако нисколько не агрессивно. Что же, если станет совсем невыносимо, можно просто покинуть это место. Теперь у Анны есть такое право. Ведь правда есть?
Лилечка уже не молодая красавица, а весьма потасканная жизнью дамочка глубоко за тридцать. За ночь в кутузке румяна и сурьма размазались по лицу, добавляя ей возраста и неопрятности. Тем не менее она сидит в вульгарной раскованной позе, покачивает туфлей и выглядит нисколько не встревоженной.
— Итак, Лидия Петровна, как вы познакомились со студентом Быковым?
— Так на набережной… Он гулял, я прогуливалась. Самое обыкновенное дело, — спокойно ответила дамочка, безуспешно пытаясь поправить прическу. — Право слово, хоть бы умыться сперва дали, господин сыскарь.
— Для чего или кого вы попросили его создать резонатор?
— А что такое «резонатор»? — брови Лидии изумленно ползут вверх. Сейчас она напоминает Софью, какой та стала бы, коли выросла бы на улицах. — Егор вечно какую-то чепуху нес, а я делала вид, что мне интересно. Мужчины же любят, когда их гениальность оценивают…
— Резонатор — устройство в виде бонбоньерки.
— Это была шутка, милейший, — Лидия звонко смеется. — Ну скажите, какой нормальный мужчина станет делать даме конфетницу, которая портит граммофоны? А он... — и она рисует в воздухе изящный жест, словно отпуская дымок папиросы, — оказался совсем без чувства юмора.