Тата Алатова – Неисправная Анна. Том 1 (страница 14)

— На этапе, Наум Матвеевич, покойников не хоронили, — ровно отвечает Анна, не позволяя себе думать о долгой невыносимой дороге от Петербурга до станции. Полгода ада! — Их сгружали в сарай или просто в канаву у пересыльного пункта и оставляли. Лежат себе, ждут, пока наберется партия. — Она делает глоток обжигающего чая, чувствуя, как жар растекается по груди. Всë уже прошло, всë миновало. — Поэтому предлагайте свои котлетки, я нынче не брезгливая и не гордая.

Он тихо смеется и вдруг гладит ее по волосам. Анна вспоминает дедушку — не отцовского, строгого, а маминого, ласкового. Едва не подставляется под теплую ладонь, но в последнее мгновение отдергивается, опускает ресницы.

— Разогрею, — Озеров снова отходит к кухонному закутку, шуршит бумажной оберткой.

— Так что Виктор Степанович Голубев очень просчитался, когда решил, что наказывает меня покойницкой, — с усмешкой заключает Анна.

— Голубев добрейшей души человек, только совершенно разбит из-за Васьки. Вы, Анечка, не принимайте к сердцу, он ведь один сына поднимал, всю душу вложил. А тут такая глупость, и нате вам — пять лет! Ваш-то батюшка, поди, тоже все эти годы места себе не находил. Зато хоть теперь спит спокойно…

Он оглядывается, подмечает, как каменеет лицо Анны, вздыхает:

— Неужели так и не повинились перед ним? Как непереносимо жестока молодость.

— Голубев прислал меня еще раз осмотреть Соловьëву. Господа сыщики никак не могут решить, сама она умерла или помог кто, — резко сворачивает Анна с нежеланной темы.

— Осмотрим, — без раздражения соглашается Озеров, — только без толку ведь. Я свое дело знаю, не пропустил бы ни царапинки, ни укола.

Он приносит ей тарелку со сдобным хлебом и домашними котлетами, тремя рассыпчатыми картофелинами и солеными огурчиками.

Анна готова признать, что обожает этого человека. Ест, бросая благодарные взгляды и неловкие «спасибо», ерзает под его внимательным и сочувствующим взглядом.

— Это ваша единственная одежка, — даже не спрашивает, а подмечает Озеров, — больно уж не по сезону. Околеете до весны.

— Мне бы только до жалования дотянуть.

— Тю! Сколько там у вас? Поди рубликов сорок, а то и тридцать? А сахар уже по двенадцать копеек за фунт… Погодите-ка.

И он поспешно скрывается за дверью.

Анна озадаченно смотрит ему вслед и только сейчас понимает, что так и не узнала, сколько ей положено. До вчерашнего дня деньги ее слишком мало интересовали, их ведь так легко было взять.

Озеров возвращается с добротным пальто в руках. В глаза бросаются мех на воротнике, вывороченный наружу теплый подклад и темно-зеленое шерстяное сукно.

— Вот, — он практично осматривает Анну, — чуть великовато будет, да на вырост. Бока вам надобно наедать, душа моя.

Она часто моргает и не решается спросить, кто носил эту одежду прежде. Логика подсказывает, что ответ ей не понравится. Впрочем, средств на обновки всë равно нет, а если обноски и с плеча какой-нибудь покойницы, так что с того? Хуже пальто от этого не становится.

— Когда я стану толстой и сытой, научусь каждую неделю печь вам пироги, — обещает Анна.

Он смеется:

— Боюсь, моя старуха вас пришибет. Ревнивая мегера, что с ней делать.

Анна ее понимает. Таких вот озеровых следует ревновать, беречь и никому на свете не отдавать.

Они направляются в мертвецкую, да не доходят. В узком коридоре пошатывается тот самый Соловьëв, которого Анна утром видела на Офицерской. Несчастный брат покойной швеи. Его лицо, землисто-серое от горя, блестит мелкой испариной.

— Доктор… Ленку мою… — слова путаются, рот кривится судорогой. — Положить бы с мамкой и папкой. Она ведь тут совсем одна, бедная…

— Братец, да ты сам еле на ногах стоишь, — Озеров стремительно подходит к нему, кладет пальцы на шею, проверяя пульс.

— Да это… Голова мутится с отчаяния…

— Анечка, бегите в приемный покой, — отрывисто велит врач, — сразу налево и прямо. Скажите, что человек в кризисе, острое отравление. Да побыстрее.

Она послушно срывается с места, протискивается между стеной и мужчинами, слышит позади:

— Цианоз, кислорода не хватает. Дыши, братец, дыши глубже…

Анна подбирает юбки, бьется плечом о косяк, несется, оскальзываясь на выбоинах тротуара. Что ей едва знакомый Соловьëв? Успеть бы только…

ГЛАВА 09

— Тебе не кажется, что мы мыслим слишком мелко? — спросил однажды Раевский. Анна приподнялась на локте, чтобы заглянуть ему в лицо — не шутит ли.

Судя по всему, он был совершенно серьезен.

— О чем ты говоришь? — уточнила она с некоторой опаской.

— Все наши демонстрации, представления, громкие заявления… — он пренебрежительно отмахнулся, будто речь шла о полных пустяках. — Мы рушим автоматоны, которые уже созданы. Что, если вмешаться раньше?

— Когда раньше? — Анна всë еще не могла понять, о чем идет речь.

— На заводах. Аня, вообрази: мы внесем незаметные глазу поправки в чертежи стопорных клапанов пар-экипажей. Не в сами клапаны — только в допуски при сборке. Буквально на толщину волоса, — Раевский говорил мягко, почти нежно, водя пальцем по воображаемому чертежу в воздухе. — Они будут работать как надо... первые месяцы. А потом, при постоянной нагрузке, в металле появятся невидимые трещины.

Онемев от ужаса, она быстро представила, к каким массовым жертвам подобная выходка приведет. Раевский, увлеченный своим мечтами, продолжал, ничуть не смущаясь:

— Никаких взрывов… Просто тихий свист пара и постепенное падение давления. Экипажи будут останавливаться посреди улиц, создавая хаос... И все увидят: даже самые совершенные механизмы, вышедшие с заводов Аристова, неидеальны. Это будет крах твоего отца.

— Только попробуй хотя бы приблизиться к заводам моего отца, — глухо проговорила Анна, впервые в жизни возражая и даже угрожая Раевскому.

Он повернулся к ней, насмешливо блестя глазами:

— Моя маленькая лицемерка! Так легко бороться с механизмами, если это не угрожает благополучию твоей семьи… Хорошо, я не трону твоего отца, но ответь мне тогда, Аня, честно: думала ли ты хоть раз о том, что станет с ним, если такие, как мы, победят? Без механизмов его заводы попросту встанут.

— Встанут, — она отвернулась от него, пытаясь сдержать клекот гнева и страха в груди. — И тогда он вернется домой.

Тихий смех ударил по ушам, как выстрел. Оскорбительный, язвительный, он не имел ничего общего со всегда теплыми интонациями Раевского.

— Ты готова перевернуть весь мир, чтобы твой отец хотя бы взглянул на тебя, — он ухватил ее за подбородок, заставив посмотреть на себя. В близких ореховых глазах полыхало что-то безумное. — Моя одержимая Анна… Но ведь только я во всëм мире вижу тебя и знаю тебя. У тебя никогда не будет никого, кроме меня.

И он поцеловал ее с такой злостью, что лучше бы укусил. А потом вдруг стал холоден и безразличен, и Анне понадобилось несколько недель, чтобы с ним помириться. Она глотала слезы и ластилась, потому что ощущала себя бесконечно виноватой за робкую попытку бунта.

***

«Раевский прав, — с горечью говорит себе Анна, возвращаясь в казенный ночлежный дом. — Всегда прав. У меня никогда никого не будет, кроме него».

Она так истово ненавидит то, во что превратилась, что не испытывает к себе ни жалости, ни снисхождения. Возможно, ей немного жаль прежнюю Аню — порывистую и доверчивую, убитую на суде. Но к Анне сегодняшней нет ни малейшего доброго чувства — всего лишь человек второго сорта. Удивительно ли, что все ее отвергают?

Единственный, кто всë еще готов принять ее, всегда готов, обещал никогда не отказываться, находится в Петропавловской крепости. И пусть пока ей до него не дотянуться, однажды она найдет способ.

Надо просто стиснуть зубы и завоевать доверие отдела СТО.

Она стучит в кабинет Потапыча, а сама обещает себе с завтрашнего дня быть приветливее с Прохоровым. Попробовать подружиться с Петей. Примириться с раздражительностью Голубева.

Анна должна стать полезной, действительно полезной, а не простой наблюдательницей, как сегодня.

Это страшно — разговаривать с людьми и браться за работу, которую она презирает. Сыщики, псы государевы, тупые и злобные, они не знают, что такое свобода.

Комендант разглаживает усы, щурится недоверчиво — правда механик? А чего такая тощая? Но он всë же дает ей работу, и несколько часов Анна прилежно чинит всë, что ей приносят: пар-буржуйки, часы, примусы, механические мясорубки. Кто-то расплачивается с ней тарелкой супа, кто-то — деньгами, и в итоге у нее целых полтора целковых. Это означает, что в ближайшие несколько дней Анна не будет голодать.

Она приходит в баню последней. Так натоплено, что хочется выскочить снова в предбанник, где дует изо всех щелей. Это простой сруб, наспех прилепленный к задней стене здания. Здесь тоже нет запоров, но Зина клянется, что мужики в этот день и близко к бане не подходят. Один глазастый сунулся полгода назад, но был так избит, что едва отходили. Правила здесь строгие, иначе никому не выжить в такой тесноте.

Анне неуютно: она голая, между ней и миром — всего лишь две жалкие двери, кто угодно может открыть. Зинины заверения не кажутся такими уж надежными, но она всë равно заставляет себя распластаться по лавке. Дышит влагой и березовыми вениками, слушает, как шипит кипяток в баке, как трещат дрова в печи. Когда становится совсем невыносимо, охолаживает себя студеной водой, стирает белье, радуется забытому кем-то крохотному куску дешевого мыла.