Тата Алатова – Неисправная Анна. Том 1 (страница 16)

Фальшивая, какая же она насквозь фальшивая. И ведь главное, Прохоров тоже понимает, что ему врут прямо в лицо, однако слушает, охотно кивает.

— Стало быть, вас никто не подкупал? — уточняет он невозмутимо.

— Ну разумеется, — обрадованно соглашается она. — Я девушка свободная, отчего же не закрутить со студентом? А что про мужа придумала, так это для того, чтобы он не цеплялся ко мне как репей. Кто же знал, что он окажется таким одержимым…

«Моя одержимая Анна», — всплывает в памяти, и понять бы еще, где любовь превращается в болезнь.

— Вы уж, ваше благородие, — Лидия улыбается кокетливо, беспомощно, — не принимайте слова Быкова всерьез. Он же совершенно сумасшедший, бог знает, какие фантазии бродят в его голове. Разве можно поверить, что этот мальчишка способен придумать что-то выдающееся?

Анну передергивает от отвращения. Студент Быков — блестящий, перспективный талант с ясным умом, это понятно каждому, кто только взглянет на его чертежи. И вот какая-то потасканная дамочка так нагло на него возводит поклеп!

— Вы поставили ему конкретную задачу, — не выдерживает Анна, оскорбленная за мальчишку сверх всякой меры. У него же блестящее будущее, если не помешают! И она была такой же… да только не удержалась. Пусть Прохоров сколько угодно победно улыбается, сейчас ей нет до него никакого дела. — Не просто испортить граммофон, а создать устройство, способное выводить из строя простые механизмы. Маленькое, незаметное, в виде бонбоньерки. Для кого? Кому нужно оружие, которое можно пронести на светский раут, в театр, в канцелярию?

— Вот уж глупости, — не моргнув глазом отпирается Лидия. — Он сам ко мне пристал со своими дурацкими идеями! Я просто отшучивалась! А он помешался на своей механике, всë что-то рисовал и рисовал…

Анна вспоминает чертежи Быкова — сложные, выверенные, понятные. Такое не рождается само собой. Тут кто-то учил, направлял… И она едва не подпрыгивает от того, как же всë может оказаться просто.

— Откуда заказчик узнал о Быкове? — Анна поворачивается к Прохорову, охваченная своей идеей. — Он ведь просто студент, бедный, никому не известный. Не сын министра, не наследник состояния. Просто талантливый юноша. Кто, кроме самого узкого круга, мог знать, на что он способен? Кто мог поручиться, что он справится с такой специфической задачей?

— И кто же это? — подаваясь к ней, мягко подталкивает ее Прохоров. Лидия растерянно таращится на них и явно начинает волноваться.

— Тот, кто хорошо понимает талант Быкова. Его преподаватель.

Прохоров смеется, склонив голову набок. И в эту минуту совсем не кажется отвратительным.

ГЛАВА 10

— В следующем году отец рассчитывает добиться перевода в Рим, — сластена Софья прямо на ходу развернула кулек, только что купленный у лоточника, и протянула Анне кусочек пастилы.

К Таврическому саду подкрадывался сумрак. Они не часто встречались втроем в публичных местах — Раевский предпочитал собирать их в закрытых стенах, без устали повторяя, что между дочерью посла, дочерью заводчика и дочерью уральского старовера не должно быть ничего общего. Сам он жил на широкую ногу, в его доме можно было встретить кого угодно, что считалось самой удобной маскировкой.

Однако время от времени Раевский допускал такие вольности, настаивая на том, что группа станет более слаженной, если ее участницы узнают друг друга поближе. Ольга воспринимала подобные девичьи променады хуже остальных, вот и сейчас опаздывала. Так что Анне приходилось в одиночку выносить жизнерадостное стрекотанье Софьи.

— Рим, конечно, лишен парижского лоска и петербургского размаха, — продолжала та, — да и модные новинки добираются туда с опозданием на добрых два сезона… Говорят, у итальянцев до сих пор в ходу эти валансьены с целыми оранжереями под тульей — чучела птиц, вообрази? Искусственные розы величиной с кочан капусты! Настоящее варварство… Но по крайней мере, солнце там выглядывает куда чаще, чем в этом промозглом городе… Поедешь со мной, Аня?

— Куда? — она никогда не вслушивалась в Софьину болтовню и потерялась в беседе.

— Да в Рим же, — нетерпеливо сказала Софья. — Ты же не веришь, что мы сможем играть в бунтовщиков вечно? По мне, так покинуть Петербург кажется очень предусмотрительным.

— Но Иван уверен, что на нас никогда не выйдут, — возразила Анна. — Полиция нерасторопна, а мы все на виду… Кто поверит, что ты или я ввязались во что-то незаконное? Да мы каждый месяц обедаем с обер-прокурором Святейшего Синода… — тут она вспомнила, как аскетично кормили на этих скромных обедах, и утащила у Софьи еще один кусочек пастилы.

— И всë же имей в виду: если однажды за тобой придут мужланы в синих мундирах, прикинься дурочкой, Аня. Скажи, что была влюблена в Ивана, что вас связывает лишь страсть… А если ты что-то и чинила порой для него, так от большой души… Делай всë, чтобы отпереться, вряд ли они найдут настоящие доказательства твоей причастности. Ты работаешь в мастерской, в операциях участвуешь редко, всю переписку Иван сразу сжигает…

— Почему ты говоришь об этом?

— Потому что скоро меня здесь не будет, — Софья вздохнула, — а ты такая упрямая! Попроси отца — вдруг он отпустит тебя в долгое путешествие? Ты ведь дальше Германии не бывала, да и там ничего не видела, кроме заводов и производств.

— Отец скорее отрежет себе руку, чем отпустит меня, — хмыкнула Анна. — Кто заменит меня в нашей рутине?

Софья без особого огорчения пожала плечами. Ее мимолетный порыв уже прошел, и теперь она заинтересовалась тем, что происходило у входа в сад. А там Ольга, облаченная в темные мрачные одежды, подавала милостыню бродяге.

— Одного не могу понять, — тут же заметила Софья, которой всë равно было, строить планы отъезда или перемывать косточки, — как в этой девице совмещаются великая набожность и великая злоба. Все эти старообрядцы наводят на меня ужас — вот-вот вылупят глазища да как проклянут!

— Не воображай, — укорила ее Анна, — Ольга угрюмая, но не злая.

— Милая моя, ты как будто сама росла в дальнем скиту… Как можно так не разбираться в людях? Наша Оля видит дьявола в прогрессе, но правда в том, что дьявол сидит в ней самой.

Анна не нашлась с ответом, она не слишком разбиралась в религии и не была уверена, что готова к подобным диспутам. Она ждала, когда Ольга дойдет до них, а пока просто любовалась золотым сиянием повсюду. Это была лучшая пора осени — теплая и сухая, полная ярких красок и неуловимой нежности. Это была лучшая пора их жизни.

Софья не успела уехать в Рим. Мужланы в синих мундирах пришли за ними уже через неделю.

***

Когда Прохоров, довольно жмурясь, говорит: «Ну-с, Анна Владимировна, собирайтесь. Съездим с вами в альма-матер...» — она цепенеет.

Императорский университет точных механизмов — это мир, из которого ее вышвырнули. Девочкой она бывала там на лекциях отца, девушкой посещала занятия как вольная слушательница.

— Это нерационально, Григорий Сергеевич, — ровно отвечает она. — Мое появление вызовет ненужную ажитацию. Вам нужна информация или цирковое представление?

Анне не хочется повторять сцену, которую она устроила перед допросной, ее саму воротит от собственных нервических приступов, но что делать, если от столкновения с прошлым лоб в лоб ноги слабеют и воздух заканчивается?

Прохоров не торопит, пьет чай в мастерской, чем в очередной раз возмущает старшего механика Голубева.

— Тебе, Гришка, здесь медом намазано? — ворчит он. — Отчего тебе наверху не сидится?

— Там подлец Лыков всякий аппетит отбивает, — жалуется сыщик. — Архаров меня в няньки к нему приставил, вот Борька и беснуется. А я староват уже для того, чтобы меня так люто ненавидели… Да вы берите ватрушку, Анна Владимировна, она свежая.

— А то, что я вас, возможно, тоже люто ненавижу, вам побоку? — спрашивает она, усаживаясь к расчищенному пятачку на чертежном столе. Перед Прохоровым не стыдно показаться грубой и слабой, он уже видел от нее и то, и другое. И судя по всему, ему глубоко безразличны ее чувства.

— Побоку, совершенно побоку, — охотно соглашается Прохоров, — вы, голубушка, нынче всех ненавидите. Вот бы я удивился, коли вы бы вернулись доброй и нежной. Несчастные, они завсегда самые обиженные и неблагодарные.

— И горазд ты языком чесать, — Голубев демонстративно поворачивается к ним спиной, склоняясь над кредитным автоматом, должно быть с Лебяжьего. Однако он их не одергивает, позволяя спокойно чаевничать в рабочее время. Анна беспардонно пользуется его попустительством и щедростью Прохорова, насыпает себе сахара, тащит из бумажного пакета ватрушку. Возможно, однажды она сможет позволить себе отказываться от дармового угощения, но это будет не скоро.

Сегодня в ней что-то переменилось — больше не хочется защищаться от Прохорова или бояться его. Он, конечно, много всякого болтает, но отчего-то кажется, что вовсе не со зла.

— Хотя, если подумать, вы правы, — заявляет тот вдруг, — чего я сам в университет потащусь, как мальчишка? Вызовем голубчиков сюда, чин по чину, пусть потрепыхаются.

— Профессоров? В полицию, как преступников? — Анне это кажется настолько диким, что она невольно испытывает жалость к почтенным старцам. Они же там все считают себя пупами земли!

— К нам, душечка, не только мазурики попадают. Да и видится мне, что всю эту нелепость с резонатором задумал вовсе не преподаватель. Скорее всего, его тоже использовали втемную, как нашу Лилечку. Дамочка хоть и врет нам в глаза, а вряд ли сама знает настоящего злодея. Сунули ей червонец, вот и вся недолга. Ох, не нравится мне это дело, до чего дурацкое! А ведь еще на завод Рыбакова надо жандармов отправить, вызнать, кто из тамошних кому серийный номер сейфа передал. Вот и выходит, что сплошная беготня, а ради чего — непонятно.