Тата Алатова – Неисправная Анна. Книга 2 (страница 47)

И, поскольку Анна продолжает молчать, добавляет:

— А Архаров-то наш каков — настоящий храбрец. И ведь не страшно ему навлекать на себя душегубов…

— Мне нет никакого дела, каким макаром Александр Дмитриевич предпочитает угробить себя, — чеканит она, и Петя, разочарованный ее холодностью, наконец, отстает.

Когда приходит Медников, она уже успевает впасть в ледяную отрешенность.

— Вы пропустили совещание, — говорит он деловито, — вот я и решил доложить вам, как идет расследование.

Голубев тут же хмурится: ему не нравится, что его механика снова впутывают в сыщицкие дела. Однако он не вмешивается, и Медников седлает стул возле Анны, говорит негромко:

— Я отнес портретные наброски в театр, и там мне удалось выяснить, что она рисовала своих партнеров по сцене, других артистов. Так Верескова примеривала на себя новые роли. Однако одного человека никто не смог узнать — но это неудивительно. Там даже его лица толком не видно, только силуэт, смазанный профиль, некая таинственная фигура…

— А врача вы нашли? — она с трудом вспоминает детали дела. Убийство примы почти не трогает Анну, слишком много всего происходит вокруг, чтобы сосредоточиться на чем-то одном.

— Врачей тут даже с избытком, — грустнеет Медников. — Ее доктор — седой, но крепкий старик. Еще один хирург пятый год забрасывает нашу приму цветами и драгоценностями. Среди поклонников числится и студент медицинского университета, у которого на подарки денег нет, так он их восполняет стихами.

— Убийца — студент, — наобум говорит Анна. — Смерть Вересковой была обставлена весьма поэтично.

— Может, и студент. Завтра допрошу всех троих, выясню, кто где был в утро убийства.

— Чего же вы ждете? — удивляется она.

— Жду, пока Григорий Сергеевич освободится, хочу посоветоваться с ним относительно того, как правильно выстраивать беседы… Он настоящий виртуоз в этом ремесле, знаете.

— Знаю, — усмехается она. — Лучше, чем кто-либо из вас. Он ведь допрашивал меня когда-то.

Медников краснеет, ерзает и торопится проскочить этот неловкий момент как можно быстрее:

— Ну покамест Григорий Сергеевич по уши увяз в этом деле, с Аграфеной. Они нашли еще один ее схрон, представляете себе!

Стало быть, в конторе не знают о происшествии с Тихоном — и к счастью. Меньше всего, Анне нужны хороводы вокруг себя, разные дурацкие вопросы, ахи и охи.

— И что же в этом схроне?

— Не могу знать, Анна Владимировна. Но Прохоров как заперся с утра с Аграфеной в допросной, так и не выходил еще.

Принес ли он этой грымзе весть о гибели ее сына? Использовал ли в своих интересах? С Прохорова станется — это человек не чурается никаких сомнительных методов.

Анна не несколько секунд выпадает из действительности, снова задумавшись о том, насколько иначе устроены сыщики. Они просто мыслят совершенно иными категориями, нежели все остальные люди. Нет морали, нет жалости, нет желания сберечь себя — одна только страсть к поимке преступников. Стоит им встать на след — так остаются одни охотничьи инстинкты.

И за такого человека юная барышня Началова собралась замуж? Бедняжка просто не понимает, во что ввязывается.

— Все началось в сентябре… — доносится до нее голос Медникова.

— Что, Юрий Анатольевич? — вздрагивает она.

— Несносный характер Вересковой пробудился в сентябре, — терпеливо говорит заново он. — Аккурат как она вернулась из Кисловодска. Аглая Филиппова привыкла проводить театральные каникулы на водах.

— На водах, — эхом повторяет Анна. — В Кисловодске.

Это ничего не значит, убеждает она себя. Многие уезжают летом из Петербурга. Однако все равно желудок сводит, как и всякий раз, когда нынче кто-то говорит о модных курортах.

— Как правило, она возвращалась оттуда отдохнувшей и полной сил, но в этом году приехала вся разбитая, несчастная. И принялась срывать свое дурное настроение на всех, кто рядом оказался.

Только не вздумай сойти с ума, Анечка. Ты видишь призраков даже на ярком свету, это нервическое.

— А тот таинственный силуэт… — слышит она чей-то шершавый, потресканный голос, — который Верескова рисовала и который никто не смог опознать… Я могу на него взглянуть тоже?

— Так я Ксении Николаевне отнес все наброски… Особой надежды не питаю, конечно, но вдруг… Что касается эскизов латунного сердца, то в бумагах Вересковой ничего похожего не обнаружено… Что с вами? Вам дурно?

— Нет-нет, все хорошо, душно просто.

Медников еще что-то рассказывает о расследовании, о том, что он обходит ювелиров, чтобы найти хоть какие-то следы крупного рубина в форме слезы.

Анна не слышит его, поддакивает невпопад и очень радуется, когда он наконец убегает по своим делам.

— И чего приходил, — ворчит Голубев, едва дверь закрывается. — Всякий сверчок знай свой шесток!

— А я считаю, что Юрий Анатольевич молодец, — не соглашается Петя. — Хорошо бы все сыщики так поступали! Со всем уважением…

Анна, не говоря ни слова, встает и выходит из мастерской, не ощущая себя совершенно, несколько шагов и — и вот она, дверь кабинета Началовой. Она входит без стука.

Машинистка прилежно отстукивает точки на перфокартах определителя. Поднимает голову:

— Анна Владимировна? Что-то случилось?

— Отчего же случилось… Я просто… Просто пришла спросить, исправен ли ликограф?

— Вполне. Вы были правы, я, видимо, и правда неверно вставляла пластины.

Судя по всему, Началова решила забыть их неприятный разговор и ведет себя вполне доброжелательно.

— Позвольте я все же еще раз взгляну.

— Конечно. Вы читали сегодняшний опус Левицкого? — встревоженно спрашивает она. — Бог мой, я с ума схожу! А если с Александром Дмитриевичем что-то случится? Меня безмерно восхищают его отвага и преданность делу, но я так страшусь опасности, коей он себя подвергает.

Да чему же тут восхищаться, раздражается Анна. Таких игроков, как их шеф, следует принудительно лечить электричеством.

Она усаживается за ликограф, перебирает пластины, рисунки лежат рядом, видно, что Началова действительно пыталась загнать их в систему. Анна робко, будто боясь обжечься, раскладывает их перед собой.

— Откуда это?

— Так Юрий Анатольевич принес. Кажется, он ждет от меня каких-то немыслимых чудес, — вздыхает Началова. — Как я смогу составить ему портрет, если лица совершенно не разглядеть?

Да, не разглядеть. Но этот разворот плеч, посадка головы, осанка, небрежное изящество поз — все это бьет прямо под дых, лишая способности мыслить и дышать.

Анна даже не удивлена — как будто всегда была уверена, что однажды Раевский все-таки выпрыгнет на нее, как чертик из табакерки. Как будто все это время так и жила, в его тени, умело притворяясь, что больше этого человека не существует в мире.

Но он все-таки добрался до нее — через расстояния, через похороненные чувства, через все, чего она так опасалась.

— Я заберу эти рисунки, — глухо говорит Анна, аккуратно собирая их. Дрожи нет — только глубинное окоченение, и пальцы не гнутся, не слушаются.

— Зачем вам?

Началова смотрит пристально, с подозрением и любопытством. Но плевать на Началову, не до нее пока.

Главное сейчас — не рассыпаться прахом.

Глава 25

Архарова, как назло, нет на месте. Анна без особого смысла дергает ручку двери, едва лбом не стучится, а потом решается. Быстро пересекает коридор и несется в сторону допросных. Дежурный охранник, если и удивляется такому вторжению, то никак не мешает.

Прохоров, вольготно растекшийся по стулу, встречает ее добродушно.

— Анна Владимировна, какая приятная неожиданность! Прошу сюда, — он указывает на свободное место у стола. — Может, распорядиться насчет чая? Нет? Ну как знаете… С Аграфеной Спиридоновной вы, кажется, неплохо знакомы.

Он ведет себя так, будто принимает гостей в собственной гостиной.

Анна опускается, куда сказано, поднимает взгляд на арестованную грымзу — та не выглядит совершенно объятой горем, скорее — упрямой и набычившейся.

Подбородок воинственно выдвинут вперед, руки скрещены на груди.

— А мы тут изучаем одну записную книжечку, — любезно поясняет Прохоров. — Весьма занятная вещица, спасибо вам за то, что так ловко вывели нас на кладбищенский схрон.

Ей сейчас нет никакого дела ни до книжечки, ни до схрона, ни до Аграфены. Ей просто нужно где-то спрятаться до тех пор, пока не вернется Архаров, потому как ни с кем, кроме него, она разговаривать не в состоянии. Прохоров проницателен, к тому же отлично ее изучил, поэтому ему хватает парочки взглядов, чтобы оставить Анну в покое и вернуться к допросу.

Она же чуть отодвигается в сторону, обхватывает себя вместе с рисунками руками и притихает, погружаясь в нечто, похожее на транс.