Тата Алатова – Неисправная Анна. Книга 2 (страница 48)

А перед глазами — так и стоит Раевский, такой, каким она видела его перед арестом. Небрежно прислонившись к колонне, он смеется, слушая Софью, — совсем не так, как Архаров, а открыто, бархатисто. Красивый до такой степени, что часто хотелось заплакать от совершенства его линий.

Можно ли так любить кого-то, совершенно растворяясь в этой любви? Анна пытается вспомнить то чувство, и никак не может. В ней остается только смутная тоска по утраченному. Не по Раевскому, нет, а по некому сладостному упоению, которое превращало обыкновенную жизнь в грезу.

— Стало быть, граф Данилевский содержит и тайный бордель… мелковато, — листает Прохоров книжечку. Его голос доносится издалека, а слова почти не касаются сознания Анны. — Некая Щербинская имеет тайную связь с неким Обуховым… Это не та Щербинская, которая супруга судьи? Отважная особа… Аграфена Спиридоновна, признайтесь как на духу: вы эти грязные тайны на черный день приберегли? Решили, коли лишитесь места — получить копеечку с шантажа?

Грымза по-прежнему молчит, однако старого сыщика это нисколько не смущает.

— Что у нас тут еще есть? Филимонова… Ваша благотворительница? По слухам, весьма легкомысленная особа, в чем же ее тайный грех? Неужели он настолько велик, что вы не решились даже доверить его бумаге? Или, наоборот, мелковат?

Жжение в груди Анны нарастает, что-то болит и тянет, и она начинает опасаться сердечного приступа. Да не может такого быть, чтобы Раевский уничтожил ее — снова! И даже не собственной персоной — а лишь наброском, эскизом. Слишком много чести ему…

Она пытается ухватиться за настоящее: это сыскное управление на Офицерской улице. Перед ней — старый хитрый лис Прохоров, и когда-нибудь вернется Архаров. Она не прежняя, беззащитная Аня. Уязвима, да, но уже не глупа, не потеряна. Ей есть на кого опереться.

— А чего это у нас глаз задергался? — вдруг интересуется он и подается вперед, ближе к Аграфена. Вся ленность с него слетает, и вот пожалуйте — хищник обнажает зубы. — Это вас так Филимонова взволновала? Экое чудо чудное, вы ведь даже от гибели сына в лице не изменились…

Вот уж ходячий истинномер, куда там приблуде с резиновыми манжетами, которая пищит от всяких глупостей. Что он разглядел в Аграфене, которая вроде нисколько не изменилась, Анне неведомо, но она очень старательно ее разглядывает тоже. Просто, чтобы снова не потерять узы с настоящим и не провалиться с головой в прошлое.

— А мы ведь, признаться, Веру Филипповну даже не изучили как следует, — простодушно признается Прохоров, — так, поверхностно пробежались, да и успокоились тем, сколь бессмысленна эта барышня… Что ж, благодарю за интересную беседу, Аграфена Спиридоновна. Завтра вас забирают со Шпалерной в каталажку канцелярии. Не сказать, что эти напыщенные идиоты очень расторопны, но что поделать, что поделать… Чем выше чины — тем меньше прыти. Но зато мы с вами получили больше времени, чтобы подружиться. Прощайте, голубушка. Берегите себя на каторге.

Он распахивает дверь, впуская охранника, и Аграфена с достоинством встает, выходит, так и не обронив ни слова. Прохоров провожает ее взглядом и тут же поворачивается к Анне:

— Ну а с вами-то что приключилось?

Она понимает, что не может ответить — горло схватывает спазмом, а губы коченеют.

— Батюшки, — чешет в затылке Прохоров, — кажется, дело серьезное. Позвать вам Александра Дмитриевича?

— Его нет, — выдыхает она едва слышно, и звучит это так горестно, что у сыщика брови ползут вверх.

— Авось вернулся, — говорит он озадаченно, — Орлов обычно отчитывает стремительно, долго не церемонясь. Между нами говоря, странное вы место выбрали для укрытия — ведь прежде и близко к допросным не решались подойти. Ну да ладно, посидите-ка пока тут.

Можно подумать, она куда-то собирается. Там, за этими толстыми стенами, слишком много людей, а ей и разговаривать-то трудно.

К счастью, спустя несколько минут появляется шеф — изрядно встревоженный. Он плотно закрывает за собой дверь и вопросительно смотрит на нее.

— Что такое, Аня? Григорий Сергеевич сказал, что тебе плохо.

Она только выкладывает на стол рисунки.

Архаров смотрит на них с недоумением:

— Это эскизы Вересковой, которые ты забрала у Началовой? Что тебя так взволновало в них?

— Раевский, — размыкает она сухие губы. — Это Раевский, Саша.

Он не спрашивает, уверена ли она или отчего так убеждена. Только хмурится.

— Послушай, — торопливо говорит она, — Верескова провела лето в Кисловодске и вернулась оттуда с разбитым сердцем. Значит, он обманул ее, скорее всего, обворовал — как обманывает и обворовывает других женщин на курортах.

— Да, но от разбитого сердца не умирают, — невыразительно замечает Архаров. — Наша прима скончалась от яда. Что бы ни случилось в Кисловодске, это вряд ли имеет отношение к Петербургу.

От ярости у нее темнеет в глазах.

— И что же, — не верит своим ушам она, — пусть этот человек и дальше уничтожает влюбленных в него дурочек?

— Так не терпится снова отправить его на каторгу, Аня? — напрямик спрашивает он. — Тебе станет от этого легче?

— Что ты имеешь в виду? Что я просто мечтаю отомстить?

— Я спрашиваю, чего именно ты от меня хочешь.

Это так нелепо — потому что он совершенно ее не понимает, и чудится — в чем-то обвиняет даже. Злость и отчаяние скручиваются в штормовую воронку, и Анна замирает, балансируя на самом краю наступающего безумия.

— Послушай меня, — он приседает перед ней на корточки, берет за руки. — Я не могу ловить преступников в разных краях империи. Моя служба здесь, в столице. И сейчас у нас два пути. Либо мы расследуем убийство Вересковой с обычной тщательностью и стараемся выяснить, имеет ли Раевский к нему отношение. Либо же я пристегиваю его к делу сейчас, вопреки всему. И тогда у меня появятся полномочия для поимки авантюриста, который черт знает где сейчас находится.

Она прерывисто вдыхает — и молчит, растерзанная, растерянная. Ощущает себя идиоткой и ничего не может с этим поделать.

— Аня, ты ведь и раньше знала, что Раевский на свободе и обманывает женщин, — осторожно добавляет он. — Так что же изменилось? Только то, что одна из этих женщин стала жертвой убийства?

— Мне кажется, я умираю, — она правда пытается объяснить, но слова такие бесполезные, жалкие. — В меня будто нож вонзили.

— Мы ведь уже выяснили, — с кривой усмешкой замечает он, — что от разбитого сердца не умирают.

— Саш, это не остатки любви к Раевскому, — слабо возражает она, — это ненависть к самой себе.

По непроницаемой замкнутости его лица проносится нечто тоскливое и тут же исчезает, безо всякого следа. Неуловимо мгновение — и вот Архаров снова сдержан и собран.

— Я спрошу еще раз, — спокойно произносит он, — чего именно ты хочешь?

— Больше никогда не вспоминать о Раевском, — выпаливает она. — Не слышать, не знать, не видеть. Хочу, чтобы он исчез с лица земли.

И по тому, как опускаются его ресницы, вдруг запоздало соображает, как это звучит.

— Нет, боже, я не о том, что его нужно убить, — спохватывается Анна.

— Если я включу поиск Раевского в наше расследование, то его привезут в Петербург, суд будет идти здесь, — настойчиво объясняет он.

Это звучит так обыденно, что она наконец видит не только себя, но и его— такого приземленного, даже заземленного. Неподвижность его фигуры, склоненную голову, ладони на своих ладонях. И снова происходит что-то неладное на душе, горячая волна проносится по позвоночнику и обжигает глаза, щеки.

Анна соскальзывает на пол, на колени, пытаясь стать вровень с Архаровым. Обхватывает пылающими ладонями его холодные скулы.

— Зачем тебе знать, чего я хочу? Разве ты исполнишь это?

У него рассыпаются искры в туманности глаз. Слабая улыбка, — скорее измученная, чем добрая, — касается губ.

— Только то, что смогу. И то, что не причинит тебе вреда, — подумав, добавляет он скрупулезно.

— А тебе?

— А о себе я могу позаботиться.

— Я вижу, как ты можешь, — вспыхивает она. — Так ли необходимо было бросать вызов Ширмохе? Ты ведь понимаешь, что к тебе явится не он лично, а его прихвостни?

— Откуда-то они придут, — философски замечает он, — и куда-то потом уйдут. Ань, это самое обыкновенное дело, ничего особенного. Таких затей у Григория Сергеевича по десятку на год.

— Но почему каждый раз под ударом оказываешься ты?

— Так просто надежнее.

Она прислоняется своим лбом к его лбу, глотает его дыхание.

— Дай мне подумать, Саша, — просит тихо. — Можно, я выберусь из своей мастерской и примкну к Медникову?

— Можно, — эхом шепчет он.

— И если окажется, что Раевский хоть как-то причастен к этому убийству, тогда ты приволочешь его в Петербург и отправишь на каторгу.

— Так и поступим.

Терзающий ее жар прорывается наружу в поцелуе — таком исступленном, что Анна невольно хватается за пуговицы на сюртуке, ахает от того, насколько забылась, и тянется к Архарову снова. Возможно, допросная никогда не видала таких бесстыдных сцен, но ведь для чего-то она защищена столь толстыми стенами.

Вниз она спускается уже другим человеком — решительным и немного встрепанным. Анна едва удерживается, чтобы не поправлять прическу каждую секунду, пытается разглядеть в оконных стеклах, насколько плохо дело.

— Ксения Николаевна просила заглянуть к ней, когда вы освободитесь, — докладывает дежурный Сема.