Таша Муляр – Рожденная быть второй (страница 24)
– А вот что! – Павел потянулся к ней, схватил за руку и повалил на песок, сел рядом, удерживая обе ее руки у нее над головой, словно распяв ее на песке, медленно наклонился и, глядя в испуганные глаза, приблизился к ее губам и начал медленно, растягивая удовольствие, смакуя ее, целовать.
У Василисы закружилась голова – от чувств, волнения, порхающих где-то внутри нее шаловливых стрекоз… Она совсем забыла, что говорила про птиц и про дом, который у них обязательно будет тут, на острове, про родителей и брата, которые ее сейчас, наверное, ищут, про Наташу и обиду на нее – про все и всех забыла Василиса, поддавшись влечению и отдаваясь его умелым, нежным, сочным губам, пьющим ее, вкушающим медленно и с наслаждением.
Птицы опять взлетели и закричали в ночи, сотни огней в небе и на воде вторили им, тотчас вспыхнув. Плеск воды, голоса, ржанье Белоснежки вдали.
– Нас кто-то заметил. – Павел отпустил ее руки и обернулся в сторону воды.
В темноте чуть угадывался силуэт уходящей вдаль вдоль берега рыбачьей лодки и тянущийся за ней светящийся след.
Глава 4. Письма
– Рита, Ритуся! Да что же это такое?! Сейчас же вылезай из воды! – Василиса ловко орудовала у костра, подкладывала новые ветки, шебуршила палкой кострище, чтобы пламя лучше разгоралось. Пятилетняя Рита увлеченно возилась в полосе прибоя – благо вода в Азовском море очень теплая – и старым маминым чулком пыталась вылавливать креветок.
– Ва-ась, ну Вась! Я еще минутку, смотри, смотри, сколько у меня уже!
Она подбежала к сестре, упав по дороге два раза, вся перепачкавшись в песке, светлые волосики растрепались, глазенки блестят. Глядя на сестру снизу вверх, прикусив язык от счастья и усердия, гордо протянула чулок с водорослями и несколькими розовыми креветками на дне:
– Воть!
– О! Ну, ты крутой рыболов! Молодец! Давай только чуть посиди у костра, а креветки пока отдохнут, потеряют бдительность и позовут своих друзей, а ты – тут как тут! – рассмеялась Василиса, вытирая сестру полотенцем. – Все, садись, губы уже синие!
– Рита, ну как твой улов? Не испугались тебя креветки? – подошла Наташа, бродившая вдоль берега по мелководью в поисках камбалы, которую подруги решили поймать и запечь на костре.
– Неть, я тихонько к ним подхожу и – раз! – Рита смешно хлопнула маленькими ладошками, изображая, как она ловко ловит креветок.
– Да у нее уж целый чулок почти, – сказала Василиса, показав Наташе улов сестры. – Сейчас погреется и пойдет еще нам наловит. Да, маська?
Был конец августа 1990 года. Почти год прошел с того момента, как Василисин брат Игорь и его друг Павел ушли служить. Девушки окончили школу. Наташа поступила в промышленный техникум тут же, в станице, а Василиса долго раздумывала и спорила с матерью, которая настаивала на специальности «бухучет».
– Время такое, что с этой профессией ты везде нужна будешь, – говорила Галина Игоревна.
Василиса же хотела в Краснодар, в институт культуры поступать. Мать ее вроде даже поддержала, у самой была когда-то такая мечта; впрочем, кто из девчонок в детстве не мечтал стать актрисой? А вот отец категорически был против. Василиса не сразу ему призналась, давно сама тайком все разузнала, документы готовила, экзамены по нужным ей предметам в школе хорошо сдала. В стремлении поступить на театральный факультет ее поддержала Элла Леонардовна – преподаватель танцев во Дворце культуры, куда Василиса ходила заниматься еще с детского сада. Эля, как звали ее девчонки между собой, была бывшей балериной, если они могут быть бывшими.
История появления в станице гордой, неприступной, с виду очень строгой, но на самом деле ранимой и внимательной к своим ученицам Эллы Леонардовны была мало кому известна. Ясно, что она была не местная. По слухам – а вокруг непохожих на других и не очень общительных людей всегда возникает много досужих вымыслов, – приехала она из Ленинграда, где служила в труппе крупного театра, а что уж там вышло – никто не знал. Кто говорил, что любовь с главным режиссером и его фаворитка ее выгнала, а кто-то, напротив, что ее добивался руководитель театра, а она гордая была и неприступная, вот и пришлось уехать.
Правды не знал никто. Эля ни с кем по душам не разговаривала. Много лет руководила танцевальной студией в станице, где ставила преимущественно народные танцы – по распоряжению руководства и требованию времени. С одаренными же от природы ученицами – а она, благодаря своему профессионализму и чутью, таких выделяла сразу, еще на этапе приема в студию, – старалась заниматься больше, давала основы разных техник, уделяла им больше времени, ставила индивидуальную программу, с которой они тоже ездили выступать, но уже на конкурсы бального танца.
Гибкую, тонко чувствующую музыку и ритм Василису, девочку трудолюбивую и целеустремленную, она заметила на первом же занятии, когда большинству новичков было трудно, да что уж там – просто больно выполнять разминку на гибкость. А ведь это еще и проверка на будущую выносливость. Одно дело – просто секция в клубе, а совсем другое – коллектив, который представляет совхоз на региональных конкурсах. Почти все малышки – а девочкам, когда их принимали в студию, было по пять-шесть лет – хныкали и не могли выполнить элементарные упражнения. Василиса же, словно гуттаперчевая, сама села на шпагат, потом выгнулась змеей в обратную сторону и встала на мостик.
Когда Элла Леонардовна давала задание сделать то или иное упражнение, она подмечала, как реагируют дети, видела, кто ленится, кто работает вполсилы. Так вот, Василиса Бондаренко, даже когда ей было больно – от опытного педагога не скроешь, – несмотря на свои шесть лет, терпела и выполняла всё на двести процентов. Может быть, именно своей выносливостью и терпеливостью, своим характером она напоминала Элле ее саму, за что она и полюбила эту хрупкую и гордую девочку.
А дальше было много лет занятий, почти ежедневных, после которых Василиса бежала со всех ног домой – помогать матери и брату, а повзрослев – еще и присматривать за сестрой. Вместе со студией они объездили полстраны, участвуя в конкурсах. Призовые места у коллектива, выступление с индивидуальной программой, специально созданной для Василисы, солистки в своей возрастной группе.
Говорила ли Элла со своей лучшей ученицей о ее будущем? Да, но мало и вскользь, о чем теперь жалела. Элла боялась серьезно настраивать станичную девочку на профессию, связанную с танцем и театром, вспоминая свой собственный негативный опыт и поломанную судьбу.
В принципе она была права. Когда Василисе было четырнадцать, Михаил Васильевич, ее отец, впервые не отпустил дочь на важный конкурс, к которому она почти год готовилась, аргументировав это тем, что она уже взрослая, ее помощь требуется дома, артисткой она становиться не собирается и нужно с этими поездками завязывать, как бы чего не вышло.
В десятом классе, в начале учебного года Василиса сама подошла к Элле Леонардовне с вопросом, куда ей лучше поступить, чтобы не расстаться с танцем. Так и стала готовиться к поступлению в институт культуры. Отец не разрешил ей подавать туда документы. Сказал, что это не профессия, особенно в их время, когда рушится страна – да, так и сказал, что рушится! – думать о танцах и театре вообще глупо и безответственно. Никаких ее аргументов слушать не стал, и в результате Василиса так и не поехала с матерью в Краснодар и, упершись от обиды, не понесла документы в местный техникум. Теперь же была абсолютно свободна, то есть в сентябре ей не нужно было никуда идти, о чем она раздумывала с каким-то внутренним страхом, похожим на безысходность, ощущая свое отличие от всех остальных одноклассников.
Девушки специально пришли на это место, которое уже давным-давно хорошо знали и облюбовали. Сегодня у Васьки выдался один из немногих за это лето свободных дней. Мама неожиданно сама предложила ей пойти погулять с условием, что она заберет с собой Риту. Весь этот год после отъезда Игоря она много помогала родителям по дому и хозяйству, к ее собственным обязанностям прибавились обязанности брата. Теперь она вместо него поила цыплят, приносила им корм, чистила курятник, таскала в бак воду для стирки и дрова для растопки, а потом и стирала – но это уже за себя, она же отводила в сад и забирала Риту, стирала ее одежду и все постельное белье в доме.
Мать с отцом все больше пропадали на работе. В совхозе стало твориться что-то непонятное. Как говорил отец, «вот ждали мы все девяностые и дождались, вот тебе и демократия с рыночной экономикой – получите, распишитесь».
Совхоз не платил зарплату уже пять месяцев. Отец подрабатывал рыболовством, а если по правде, то браконьерством – ловля осетра была запрещена, но именно осетрина хорошо продавалась. Так что теперь он утром уезжал на работу в совхоз, а в ночь уходил с мужиками в море до самого утра. Мама тоже подрабатывала, где могла, и домашнее хозяйство постепенно целиком перешло на старшую дочь, потому о ее непоступлении на учебу никто и не горевал, в данной ситуации всем это было на руку – так казалось самой Василисе.