Таша Мисник – Под слезами Бостона. Часть 1 (страница 21)

– Да-да, Аче.

– Только ты могла не запомнить имя главного краша.

Юджин взъерошивает мои волосы на макушке и без особого желания покидает квартиру. А я тем временем делаю глубокий вдох и ступаю на шаг ближе к демону, который в настоящий момент развалился на моем диване, скинул куртку и перебирает в растатуированных руках шерсть моей шубы.

Глава 12. Семейные ценности

Три вещи, которые я понял за последние пятнадцать минут: первая – шерсть альпака успокаивает нервы и развивает мелкую моторику рук; вторая – этот темнокожий амбал явно не ее парень; и третья – у меня есть шанс на искупление. С каких-то пор оно мне потребовалось? С каких-то пор у меня проснулась… Совесть? Она спала уже долгие годы и тут решила дать о себе знать.

«С чего бы?».

Если бы я сам знал ответ.

Пока Панда выпроваживает своего гостя, а не меня, оглядываю небольшую гостиную, объединенную с кухней, уже в третий раз. Она настолько крохотная, что в ней едва умещается светлый двухместный диван в тон старых обоев, на котором едва умещаюсь я сам, моя куртка и ее пушистая шуба. А еще парочка дурацких декоративных подушек, которые только крадут драгоценные дюймы свободного пространства.

Здесь даже стулья, тумбочки и обеденный стол, визуально отделяющий зону кухни от гостиной, выглядят гораздо меньше стандартной мебели, как будто Серена специально выискивала квартиру под стать своим параметрам. Но должен признать, вся эта миниатюрность, кремовая палитра, легкий, едва уловимый запах корицы в воздухе и даже эти идиотские декоративные подушки собираются в единую, довольно милую и уютную картинку.

«Как и сама она».

– Эзра, ты кретин… – тут же зажмуриваюсь от абсурдности своих мыслей.

– Самокритично, но не могу не согласиться, – оборачиваюсь на ее голос и вижу Серену, застывшую в дверном проеме. – Эй! Хватит лапать грязными руками мою белую шубу!

– Они чистые, – я даже не заметил, как снова запустил пальцы в груду шерсти.

– Ага, как и весь ты. Я слышала про отсутствие душа. А он бы тебе не помешал. Паршиво выглядишь.

– Это намек? – вскидываю бровь и смотрю прямо в глаза. – Я согласен, только если ты потрешь мне спинку.

– Ты невыносим, – она закатывает глаза и складывает руки на груди.

– Не поверишь, насколько часто я это слышу.

– Охотно верю.

Только сейчас обращаю внимание на ее домашний прикид, состоящий из длинной бесформенной футболки с затертым принтом на груди и шерстяных носков, которые достают ей до середины лодыжки. По носкам бегают какие-то смешные оленьи морды. И как только я раньше не заметил этот кусок милого безвкусия.

Усмехаюсь и скольжу взглядом по ее стройным ногам, оголенным коленям, вдоль заношенной футболки к выпирающим из-под нее ключицам. Наверное, она совсем недавно выбралась из душа, потому что черные волосы еще не до конца просохли, и некоторые пряди прилипли к тонкой шее.

На фарфоровой коже нет ни капли косметики, отчего черные родинки на обеих щеках кажутся еще ярче, но даже они меркнут по сравнению с сиянием темно-синих глаз, от которых невозможно оторвать взгляд. Вот почему я даже не заметил морды этих идиотских оленей на ее ногах. Вот почему не прочитал до сих пор надпись на футболке.

«Эзра, соберись!».

– Чего уставился? – хмурится она и проходит в гостиную, наверное, думая, что так избавится от моего пристального взгляда.

Не избавится. Странно, но мне нравится наблюдать за ней. Даже когда она бесится. Особенно, когда она бесится. И смешно хмурит брови, вот прям как сейчас.

«Эзра, очнись!».

– Юджи уже ушел? – наконец, высвобождаю альпака из плена своих рук и встаю с дивана. – Как жаль… Я даже не успел попрощаться. Уже скучаю по этому красавчику…

– Перестань язвить, Эзра. Утомил.

– Думал, тебе нравится.

– В который раз убеждаюсь, что «думать» – это не твое, – она проделывает какие-то махинации с кухонными шкафами и даже не поворачивается ко мне лицом. – Кофе закончился, есть только чай. Будешь?

– Прекрасно. Зеленый бодрит лучше, чем кофе.

По пути к зоне, оборудованной под скромную кухню, притормаживаю у навесных полок с кучей фотографий в рамках. На каждой из них какой-то мужчина рядом с маленькой девочкой с черными волосами, увязанными в длинный хвост. И я узнаю ее по неповторимому цвету глаз. Со старых фотографий на меня смотрит и улыбается искренней детской улыбкой Серена, которая еще не выросла в ядовитую гадюку.

– Это твой отец? – предполагаю я и беру в руки один из снимков.

– Хватит рыскать по моим вещам! – возмущается она и подбегает так быстро, что я даже не успеваю понять, когда фотография вырывается из моих рук.

– Ты сама меня впустила.

– Но это не значит, что тебе можно трогать мои вещи! – рычит она.

– Да я только на фото взглянул, а ты уже брызжешь ядом. Чего завелась? – она бросает на меня косой взгляд и ставит фотографию обратно на полку.

– Это вы где? – киваю в сторону снимка и несвойственно для себя мягко касаюсь, видимо, больной темы.

– Во Флоренции… – замечаю, как слабо улыбается она. – Мне тогда было пять, и папа решил показать нам, откуда родом были его предки.

– Италия, значит… Вот от кого тебе досталась горячая кровь.

– И мама бразильянка, – усмехается она. – Ядерная смесь.

– Не то слово, – ловлю себя на том, что улыбаюсь ей в ответ и продолжаю разглядывать счастливую девочку со снимка, которая виснет на руках у счастливого отца.

«А что я показал Бостону? Что сделал я, чтобы он хоть раз засиял так же?».

Если бы у меня до сих пор было сердце, оно бы уже убило меня вечными судорогами от чувства вины. Хоть в чем-то есть плюс его обморожения.

– Когда-нибудь, я обязательно туда вернусь… – шепчет она, но я слышу.

– Поэтому выбрала этот район Бостона?

– Да… Переехать в Европу мне не позволяют финансы, да и перебраться в лучшую часть Норт-Энд тоже, но здесь я все равно хоть немного, но чувствую присутствие папы.

– Он… – аккуратно, боясь сказать лишнее слово, перевожу на нее взгляд.

– Он умер в том же году. Через пару месяцев после поездки. Он знал, что болезнь уже сжирает его изнутри, поэтому и повез нас на свою родину. Чувствовал, что уже умирает.

– Прости… Я… Соболезную, – ладонь так и тянется к ее плечу, но я сдерживаю порыв и сжимаю ее в кулак.

– Ничего. Это было очень давно, – она бросает грустный взгляд на фотографию и встряхивает головой. – Так, ладно. Чай уже готов. Идем.

– Серена…

Вот сейчас. Прямо сейчас я должен выдавить из себя то, ради чего заявился сюда, из-за чего не мог уснуть и грыз себя. Сейчас.

Она оборачивается и застывает напротив моих глаз и смотрит так внимательно, будто знает о каждом слове, которое должно покинуть мои уста.

– Прости, – прорывается из глубины души, которую я похоронил уже как десять лет назад. А она, оказывается, все это время была погребена заживо. – То, что я сказал тогда в баре – ложь. На самом деле я так не считаю. Я не считаю тебя… Жалкой. Гадкой, занозой в заднице, нахальной… Да. Но уж точно не жалкой.

– Это точно извинение? Что-то не особо похоже, – усмехается она.

– Я не умею извиняться.

– Я это сразу поняла.

– В общем… – «мямлю, как какой-то пацан». – Ты не жалкая. И ты должна это знать. Я просто… Ты просто… Оказалась не в то время и не в том месте. А я был слишком зол.

– Тебе уже говорили, что у тебя проблемы с контролем гнева?

– Стенли повторяет каждый день.

– Набей татуировку, чтоб наверняка запомнить. Правда, если на твоем теле осталось хоть одно свободное место.

– Хочешь проверить? – не сдерживаюсь и демонстративно касаюсь края пуловера, приподнимая его.

– О боги! Это уже сотый раз, в который я пожалела, что впустила тебя в квартиру.

– Да брось. Не хотела бы, я бы тут не оказался, – устраиваюсь напротив нее за столом и принимаю чашку горячего чая из ее рук.

– Еще слово, и я позвоню Юджину. Он вернется и выпрет тебя отсюда в два счета.