Таш Оу – Пятизвездочный миллиардер (страница 68)
Они въехали в узкую улочку с продуктовыми лавками под яркими желтыми вывесками. Кухонные рабочие выносили на улицу большие пластиковые чаны с пластиковой же грязной посудой, и подростки, мальчики и девочки, на корточках сидевшие на бугристом асфальте, безмолвно принимались за мытье. Перед лавками стояли очереди из юношей и девушек, которые, дожидаясь свободного столика, держались за руки или развлекались игрой в мобильном телефоне. У всех девушек блестящие волосы и блузки без рукавов, у юношей точеные скулы и серьезный вид. Неоновый свет вывесок обесцвечивал молодые лица, наделяя их изящной бледностью. У юных пар впереди был целый вечер, теплый, темный, бесконечный.
– Европейцы называют подобные кафешки «рыгаловкой», – сказал Уолтер.
– В моих родных местах только такие и были, они мне привычны. Я подумала, тебе будет любопытно для разнообразия заглянуть в подобное заведение. Не все же посещать дорогие рестораны.
Они заняли очередь в лапшичную «Чанша», перед входом в которую повар опрастывал корзины с лангустами в огромный котел, полный кипящего красноватого масла. Оба молчали. Фиби чувствовала взгляд Уолтера, но сама неотрывно наблюдала за готовкой.
– Запашистый тофу выглядит аппетитно, – сказала она.
Фиби приготовила речь с объяснениями, почему не отвечала на звонки, почему пропала на две недели и почему собирается исчезнуть насовсем, но решила огласить ее за столиком, дабы появилась возможность притвориться, будто увлечена едой, и не смотреть Уолтеру в глаза. Врать всегда легче, когда собеседник чем-то занят, – она уже не помнила, почерпнула эту мудрость из книжки или сама додумалась. Да это и неважно. Отныне она уже никогда и никому не соврет о себе.
Они заказали две большие корзинки с лангустами, источавшими густой аромат специй. У Уолтера моментально заслезились глаза. Он нетерпеливо вгрызался в твердый панцирь, половину мяса оставляя несъеденным. У него потекло из носа, на лбу выступили бисерины пота. Он забрызгал рубашку янтарным маслом, но не сетовал, лишь усердно сражался с едой.
– Пожалуйста, прости, что я так долго не отзывалась, – сказала Фиби. – Кажется, я говорила, что появилась срочная работа. Крупный, очень интересный проект. Инвестор-миллиардер пожелал содействовать в расширении моего бизнеса через создание филиалов во всей Юго-Восточной Азии. Он ужасно требовательный, я работала день и ночь без продыху. Вымоталась вконец.
– Идея многообещающая. Я могу чем-нибудь помочь? Скажем, посмотреть бизнес-план, финансовые документы.
– Ой, нет, спасибо, все под контролем. Дело в том… – Фиби выдержала паузу и подложила пару лангустов на тарелку Уолтера, – что придется часто ездить за границу. Открываются просто удивительные возможности.
– А что за инвестор? Будь осторожна. Нынче полным-полно бессовестных мошенников.
– Не нагнетай. У меня появился шанс попутешествовать. Предстоят поездки в Гонконг, Японию, Корею…
– Понятно, – кивнул Уолтер. Тыльной стороной ладони он отер глаза и громко шмыгнул носом. – Отличные перспективы. Когда ехать?
– Точно не знаю, где-нибудь на следующей неделе или чуть позже. Придется туда-сюда сновать, жизнь моя изменится, здесь я буду редко.
Уолтер потыкал пальцем в последнего лангуста, оставшегося на его тарелке. Ярко-красный цвет рака выглядел искусственным, точно у пластмассовой игрушки, какую находишь в пакете лапши или приклеенной скотчем к коробке бисквитов. Уолтер поднял лангуста, развернул его брюхом к Фиби и, повертев им, сказал:
–
Фиби взяла зубочистку.
– Не стоит загадывать. Я пока не знаю своего графика.
Уолтер залпом осушил бокал. Взмокшее лицо его побагровело.
– Острая еда не для тебя, – сказала Фиби.
– В животе пламя.
За десертом отправились в тайваньский ресторан.
– Манговое мороженое погасит твой пожар, – посулила Фиби.
В ресторане черный блестящий пол тераццо[89] посверкивал золотыми и серебристыми вкраплениями, на стенах висели зеркала, стойку администратора украшали огромные вазы с цветами. В своем провинциальном детстве Фиби мечтала побывать в таком ресторане. До чего же повезло тем, кто имеет возможность отобедать в столь изысканном заведении! Закрыв глаза, она представляла, как входит в ресторан с таким видом, словно для нее это самое обычное дело. Возбуждала не сама роскошь, но привычка к ней, жизнь, в которой даже красота становится обыденностью. В тех детских фантазиях Фиби была с мужчиной, разумеется, богатым, обладателем красивой машины и сказочной работы, которую она не понимает, никогда не поймет и рада не понимать.
Теперь я получила такую жизнь, но готова ее отшвырнуть, подумала Фиби.
Вазочки с мороженым оказались слишком большими, хватило бы одной порции на двоих, но они заказали две, с манго и арахисом, и не сумели с ними справиться. Пышные пирамиды ледяной стружки таяли, превращаясь в слякотные лужи. За соседним столиком пожилая пара с ложечки кормила друг друга
– Давай прокатимся на скутере, – сказала Фиби. – Мы объелись, надо подышать воздухом.
По широким проспектам ехали медленно, на маломощном неустойчивом мотороллере особо не разгонишься. Уолтер застыл на заднем сиденье, словно боясь, что одним неверным движением опрокинет скутер. Он не спрашивал, куда они едут, и его молчание добавляло беспокойства Фиби. Она пыталась отыскать тихое местечко, где сможет во всем признаться, но повсюду был народ, в Шанхае не уединишься. Фиби корила себя за то, что не продумала план действий, пустила вечер на самотек. Они ехали все дальше, попав в западню транспортного потока, уподобившего их мусору, который неудержимо несет буйная своенравная река. Впереди показался перекресток возле парка Чжуншань, за ним ворота Восточно-китайского педагогического университета – величественное сооружение, в рамке которого виднелись лужайки и аллеи деревьев.
Фиби припарковалась; спешившись, они с Уолтером влились в толпу студентов, возвращавшихся с позднего ужина в близлежащих торговых центрах и кафешках. На баскетбольной площадке, озаренной лишь светом из окон спального корпуса, три человека гоняли мяч. Среди них была девушка со стрижкой «под мальчика». Один из парней ее поцеловал, и Фиби, сама не зная почему, смущенно отвернулась.
Они вышли на берег то ли сонной речушки, то ли канала, вдоль него ивы клонились к неподвижной воде, и двинулись по тропинке, надеясь, что в конце концов она приведет их к шири Сучжоу Крик, но вообще-то просто бесцельно брели в сумраке. В тишине обнимались парочки на скамейках. Шум машин остался далеко.
– Здесь очень романтично, – сказала Фиби. – Даже не верится, что мы в центре огромного города.
– Если забыть про высотки и загазованность, – отозвался Уолтер.
Из темноты донеслась музыка – старинная мелодия, исполняемая на традиционных инструментах. Фиби различила плавное звучание
– Терпеть не могу старые песни, – сказал Уолтер. – Почему они всегда такие трагичные? Неужели нечему порадоваться?
– Эти песни о любви, – ответила Фиби.
Они взошли на мост, переброшенный через пруд. Над водой плыла музыка, источник которой был невидим. Фиби и Уолтер облокотились на деревянные перила.
– Когда я была маленькой, мама пела мне эти песни. Оттого-то я, наверное, по ним грущу. Да, ты прав, они очень печальные. Но я их люблю, они напоминают о моем детстве.
– Однако мы живем здесь и сейчас. – Уолтер потянулся, прогнувшись в пояснице. – Не ты ли когда-то сказала, что прошлое не имеет значения, важно только будущее?
– Да, говорила. – Фиби слегка разозлилась – мужчины вечно передергивают. – Но разве можно взять и забыть свое детство?
– Легко.
– Я так не могу. Оттого-то порою болит душа, невзирая на все мои успехи. Услышу эту музыку, и меня зальет грустью. Думаю о маме и своих детских годах.
– Которые прошли в Гуанчжоу?
Фиби замешкалась. Вот он, момент. Самое время сказать: нет, не в Гуанчжоу, этом огромном городе, некрасивом и удушливом, а за тысячи миль отсюда, там, где леса, озера, теплые ветры и море близко, где до нитки промокнешь под дождем и не простудишься, где четырехэтажный дом – самое высокое здание. Я не та, за кого ты меня принимаешь, ты меня выдумал. А я не существую вообще.
Конечно, сперва он опешит и даже, наверное, рассердится, кому же приятно, что его одурачили. Но затем поймет, что избавиться от нее – несказанная удача. Слава богу, подумает он, что я не спутался с этой простецкой деревенщиной, лживой авантюристкой. Уф, пронесло! Он любил свое представление о ней, иллюзию, и она, как всякий вымысел, позабудется моментально. Через несколько дней, неделю максимум, память о ней изгладится вовсе. Вся любовь мгновенно выветрится, лишь разок-другой кольнет досада, что его обвели вокруг пальца. «Любимая», «милая» – он напрочь забудет, что когда-то к ней так обращался. Прошлое не имеет значения – он сам только что об этом сказал. Махнуть влажной тряпкой – и доска чиста. Легко и просто.