Таш Оу – Пятизвездочный миллиардер (страница 70)

– Сейчас ничего не сделать, – доказывал он на очередном совещании с отцом и Шестым дядей. – Дурная молва разошлась уж больно широко. Ни один инвестор не хочет с нами связываться. Надо выждать, пусть суматоха уляжется, а там будет видно.

– Нельзя было до этого доводить, – проворчал отец. – На этом замороженном объекте мы теряем миллионы.

– Ты слишком мягок, – сказал Шестой дядя. – Будь жестче.

– Ради чего? – парировал Джастин.

Он думал о том, как отреагирует Инхой, если ему удастся спасти кинотеатр. Что она скажет, однажды вечером услышав его будничное сообщение: он убедил родных восстановить здание, вернуть ему былую славу. Если оттягивать начало строительства как можно дольше, семья наверняка утратит интерес к проекту.

Тем вечером он заглянул в кафе, зная, что там его встретит атмосфера враждебности, неизменная в последнее время. Было уже поздно, на дверях висела табличка «Закрыто»; Инхой с Дунканом пили зеленый чай и слушали Тома Уэйтса. На доске объявлений победным трофеем была приколота первая полоса свежего номера «Нью стрейтс таймс»: «Городской совет отложил решение по кинотеатру “Новый Кэтэй”» – отсрочка казни, которую обеспечила петиция с огромным числом подписей, собранных Инхой и ее друзьями.

– О, к нам пожаловал твой братец, магнат в сфере недвижимости, – сказала Инхой. – Какие успехи в деле уничтожения исторического наследия?

– Милая, угомонись на сегодня, ладно? – попросил Дункан. – Дай нам насладиться улуном. Тебе налить, Джастин?

– Да, пожалуйста. Я только что с семейного совещания. Сил моих нет.

– Вандализм дело утомительное, – сказала Инхой, не отрываясь от журнальных страниц.

– Родные на меня взъелись, поскольку я ничего не предпринимаю. Я пытался им втолковать, что это вообще не мое дело.

– Вот как? – Инхой налила ему чаю из глиняного чайничка с едва различимым изящным рисунком пшеничного колоса на боку. – Ну и скажи им, что не будет никакой сделки.

Дункан сделал вид, что увлечен «Лондонским книжным обозрением», – в неудобной для себя ситуации он всякий раз погружался в чтение, выключаясь из разговора. Такой вот способ уклониться от неприятных обязательств.

Джастин отхлебнул чай из маленькой фарфоровой чашки.

– Знаешь, уломать родных совсем не просто, но я… – он понизил голос, – почти уверен, что сумею сохранить кинотеатр. Только, пожалуйста, не делись этим с друзьями и газетчиками. Я говорю тебе по секрету как своей будущей невестке, но не как сумасбродной журналистке, или активистке, или кто ты там нынче.

Инхой подлила ему чаю.

– Понятно. Ты серьезно?

Джастин кивнул.

– Кстати, Дункан тебе сказал, что в выходные мы хотим съездить на побережье? Повезем друзей в наше родовое гнездо. К слову о заброшенных старых зданиях, в том доме редко кто бывает. Может, и ты с нами?

Дункан встал, взъерошил Инхой волосы, потом потянулся и, зевнув, сказал:

– Правда, поехали.

Он стал массировать ей плечи. Инхой нежно коснулась его ладоней, закрыла глаза и, чуть улыбаясь, опустила подбородок на грудь.

– Пойду отолью, слишком много чая, – сказал Дункан.

В Порт-Диксон Джастин отправился один. Инхой с Дунканом и еще одна пара выехали раньше, чтобы подготовить дом – открыть ставни, подмести веранду, поднять бамбуковые шторы, застелить кровати. Приехав, Джастин застал отдыхающих на лужайке, покато уходившей к пляжу, – они вынесли старые ротанговые кресла и, сидя в скудной тени кокосовых пальм, потягивали прохладительные напитки под песни П. Рамли[93], звучавшие из портативной стереосистемы. День выдался облачный, солнце лишь изредка выглядывало из-за туч. Инхой лежала в гамаке, подвешенном меж двух деревьев, и обмахивалась широкополой соломенной шляпой.

– Гляньте-ка, старший брат собственной персоной, – сказала она, увидев Джастина.

Инхой выбралась из гамака и подошла поздороваться, легко коснувшись его руки. В брюках и рубашке с длинным рукавом Джастин себя чувствовал одетым как на прием, поскольку все остальные были в шортах и майках. Дункан вообще был с голым торсом, и его выпирающие ребра вкупе с худыми руками придавали ему вид хиппи шестидесятых годов, целый месяц не покидавшего коммуну, впечатление это усиливали длинные волосы, из-за которых голова его казалась несоразмерной телу. Только бороды не хватает, подумал Джастин.

– Извините за мой вид, я прямо с работы, – сказал он, усаживаясь и расстегивая воротничок.

– Сегодня же суббота, у тебя, видно, много дел, – подала голос девушка-малайка.

Маленькое овальное лицо ее казалось незнакомым. Она была в майке с надписью «Любовь-Ненависть» и ярко-розовых шортах.

– Неужели вы не знаете? – Инхой подала Джастину кружку чая со льдом и лимоном. – Он спасает «Новый Кэтэй».

– Правда? – Компания оживилась, откликнувшись одобрительными возгласами.

– Да нет, я еще в самом начале пути, – сказал Джастин. – Вы же знаете, как оно в Малайзии. Целая бюрократическая система и все такое…

– Бюрократическая? То есть коррупционная. Но ты молодец.

– Да, старик, мы тобой гордимся, – подхватил приятель малайки.

Его Джастин узнал – Тони Рамакришнан, одноклассник Дункана. Мальчишкой он иногда ночевал в их доме и всякий раз писался в кровать, хоть ему было уже лет десять-одиннадцать, – нервы, говорила мать Джастина. А теперь вот вымахал до шести футов с дюймом, окончил Оксфорд и недавно получил лицензию адвоката по уголовным делам.

– У таких, как мы, есть твердая позиция. Смешно, я всегда считал тебя чинушей, а ты и впрямь крутой парень, ты наш.

– Ох уж эти Лимы! – рассмеялась Инхой. – Полны глубинных тайн! – Окинув взглядом Джастина, она неуклюже забралась в гамак.

Время, как оно растягивается, заполняя созданные тобою пустоты, придавая мелким переживаниям облик нескончаемых. Слыша стенания по поводу безжалостного грабежа, творимого временем, Джастин всякий раз усмехался, ибо для него оно было подручным, который, заделывая проемы памяти и облекая в плоть крохи воспоминаний, создавало ощущение прочной основы. И тогда даже маленький багаж впечатлений казался большим, поскольку жизнь гораздо богаче правды.

Ближе к вечеру компания решила искупаться. В теплой серой воде плавал мусор – обломки веток, слипшиеся хвощи, пластиковые бутылки. Видимо, море взбаламутил прогулявшийся шторм. Парни пили пиво, компанию им составила Инхой, от алкоголя сделавшаяся непривычно тихой. После, отделившись от всех, она неспешно плавала брассом, вскидывая голову от набегавших низких волн. Через час начали спускаться сумерки, неподвижная туча заглушала краски заката. Относительно недолгое время, проведенное в теплом море, в памяти Джастина позже превратится в бесконечные часы. Всякая реплика Инхой, вскользь брошенная над пенистой волной, – комплимент его мощным гребкам и неожиданной грации в воде или замечание, мол, он, похоже, быстро загорает, а черепашки на его плавках весьма симпатичны – казалась полной потаенного смысла, хотя слова эти, конечно, ничего не значили. Они могли быть сказаны любому из той компании, но время превратило их в похвалу, адресованную ему исключительно.

До поздней ночи шел разговор о том, как они спасут свою страну. У них было четкое видение будущего. Однако в усердном планировании грядущего они не учитывали того, что изменятся сами. Тони Рамакришнан оставит уголовное право и вместе со своим бывшим клиентом создаст телекоммуникационную компанию, которая обеспечит спутниковым телевидением и мобильной связью восемьдесят процентов населения страны; его миловидная малайская подружка попадет на новый телеканал и станет знаменита своей знаменитостью. Дункан возьмется за управление семейным делом при его последнем издыхании, тщетно пытаясь спасти фирму от окончательной гибели и утопая в счетах и бухгалтерских сводках, в которых ни черта не смыслит; он женится на девушке, полюбившей его за образ жизни, какой он некогда вел, а ныне уж нет, и брак их будет балансировать между скукой и разводом, но они его сохранят ради двух маленьких детей, да еще потому, что в них иссякнет юношеская отвага начать все заново с кем-то другим. Инхой уедет в Шанхай, где всем и вся вопреки станет бизнес-леди, что прежде сочла бы пострашнее смертного приговора. А Джастина ждала печальная судьба того, кто «маленько чокнулся» или, в более деликатной формулировке, – «выбыл из системы».

К часу ночи все подустали. Договаривались встретить рассвет, но пиво взяло свое, и они задремали, развалившись в глубоких ротанговых креслах. Запрокинув голову, Инхой тихонько похрапывала, лицо ее с приоткрытым ртом было обращено к ночному небу. Дункан долго ерзал, затем, пытаясь найти удобное положение, с ногами забрался в кресло. Джастин боролся с одолевавшей дремой, но все-таки провалился в сон, а когда очнулся, уже никого не было рядом. Кресла пустовали, керосиновые лампы погасли. Границу темной лужайки обозначали силуэты кокосовых пальм, тянувшихся вдоль берега.

Дом тоже был темен, кто в какой комнате ночует – неизвестно. Джастин встал и пошел к морю. Он чувствовал утомление, но не хотел всех разбудить, в потемках шастая по дому. Джастин шел по берегу вдоль кромки набегающих волн. Здесь даже в темноте он ориентировался как при свете дня. Места эти были знакомы с детства, и он с закрытыми глазами мог определить, где мелкий песок, нашпигованный ракушками, ненадолго сменится галькой, где встретится ряд рыбацких лодок, привязанных к пальмам, где ловчее перебраться через каменистые гряды, уходящие в воду. Джастин шел долго и в результате оказался на другой стороне бухты, откуда открывался привычный вид на дом в обрамлении низких холмов. Весь вечер мы говорили о переменах, а я растроган картиной неизменности, подумал Джастин.