Таш Оу – Пятизвездочный миллиардер (страница 72)

– Черт, стар я уже для этого, – сказал он, входя в ресторан.

Джастин задержался в дверях, пытаясь высмотреть ту струйку дыма с пожарища. Дождь стихал, сумерки обрели неземной пепельно-бурый оттенок; все так же стояли автомобили, застывшие в пробке, меж ними все так же шныряли скутеры, все так же шагали прохожие, укрытые пластиковыми плащами. Время, снова подумал Джастин, оно растягивается, заполняя пустоты, что создает жизнь, превращая мгновенья в вечность.

27

风雨飘摇

Ничто в жизни не вечно

Инхой и Уолтер вернулись из Пекина, и на обоих навалилась куча разных дел, не позволивших выполнить данное друг другу обещание сосредоточиться на совместном проекте. Инхой старалась думать об их сотрудничестве только как о деловом предприятии, но теперь это было непросто, ибо все изменилось.

В Пекине она выставила себя полной дурой. Когда они с Уолтером сидели на берегу канала перед стенами Запретного города, она ослабела и прослезилась, сама удивившись тому, как легко утратила выдержку. Инхой считала, что давно подавила те чувства, оставила позади то, что произошло с ее отцом. Каждодневная неистовая работа, многократно отмеченное наградами собственное дело, занятия йогой – все это помогало разложить мешанину прошлого по маленьким аккуратным ларцам, но сейчас оно вдруг нахлынуло бешеным неудержимым потоком. Инхой уткнулась головой в грудь Уолтера, рассчитывая на заботливое объятье, в котором так нуждалась, но его не последовало, и она, вцепившись в его рубашку, тихо заплакала. Она чувствовала влажный жар его тела, неподвижного, словно окаменевшего от ужаса и отвращения. Через какое-то время – она не знала, сколько прошло – стало окончательно ясно, что знака участливости не дождаться, и тогда Инхой отстранилась, всхлипывая и тяжело дыша.

Ей понадобилась минута-другая, чтобы взять себя в руки; она чувствовала, что лицо ее опухло, а тщательно уложенные волосы растрепались и липнут к щекам. Вспомнив дыхательные упражнения, почерпнутые в тай-чи[96], виньяса-йоге и при подготовке к полумарафону, Инхой понемногу успокоилась. Но вот смятение от того, что выказала себя неэлегантной, слабой и, главное, нуждающейся, осталось. Она всегда считала, что нужда постыдна, нуждаться в ком-то нельзя, это недостойно. Даже само это слово жалко нищенское: ну-ужда. Это протяжное «нуу» словно сигнализирует о слабости, стон девчонки, попавшей в беду, хныканье несчастного ребенка. Уолтер больше не сможет уважать ее.

О любви, разумеется, нет и речи.

К возвращению в отель, путь до которого показался невероятно долгим (таксист заблудился), Инхой настолько овладела собой, что даже смогла пошутить. Слава богу, добрались, сказала она, а то уж я забеспокоилась, что шофер вздумал нас похитить, увезти в Тяньцзинь к бандитам и продать на органы. Уолтер вежливо улыбнулся; они вошли в лифт и смотрели на табло, и никогда еще отсчет этажей с первого по пятый не тянулся так долго. Потом Уолтер вышел и сквозь стеклянную дверь кабины проводил взглядом Инхой. Уезжая вверх, она подумала, не в последний ли раз видит его.

В Шанхае Инхой обрадовалась сообщению о том, что в ближайшие дни он не сможет с ней встретиться, поскольку сильно занят организацией благотворительного концерта в пользу жертв сычуаньского землетрясения. Это было на руку, ибо давало время вернуться в обычные рамки и восстановить свою независимость. Еще недавно ей казалось, что прежние занятия душат своей ограниченностью, теперь же они ободряли своей привычностью. Знакомясь с эскизами новой рекламы одежды линейки «Лети к Любви, Детка», Инхой улыбалась, разглядывая детишек, резвящихся на залитых солнцем лугах. Кричащие цвета, ухмыляющееся солнышко, неестественная зелень травы, дрозд, усевшийся на ладонь ребенка и больше похожий на чучело, – все это вроде бы отдавало дурновкусием, но именно примитивность картины наполняла радостью. Глаза девочки в фартуке с аппликацией из красных цветов, центрального персонажа композиции, полыхали изумленным восторгом от вида неподвижной птички. Инхой и ее команда полдня пили чай с яичными тарталетками, решая, какими изображениями открыть рекламную кампанию в интернете.

Недавние проблемы, поразившие салон тайского массажа, больше не вызывали беспокойства, но Инхой не упустила возможность проявить свой талант разобраться в сложной ситуации. Прежняя управляющая сгинула без предварительного уведомления, что нынче было в порядке вещей. Инхой пришлось потратить несколько дней, чтобы лично заняться салоном: составить рабочий график и побеседовать с каждой сотрудницей, напомнив о ее должностных обязанностях; массажистка, уличенная в краже лака для ногтей и крема для тела, была уволена. Инхой, словно провинциальная лавочница, пересчитала все коробки с шампунями в кладовой и пару вечеров оставалась в салоне до его закрытия, удостоверяясь, что работа идет без сучка и задоринки.

Рутинные задачи успокаивали, и галочка против каждого пункта в списке намеченных дел наполняла глубоким удовлетворением, укрепляя веру в себя. В ту неделю Инхой ходила на занятия йогой дважды в день, в обед и вечером, и после каждого, лежа на коврике в тихом зале с приглушенным светом, наслаждалась ощущением покоя, уверенности и силы, разливавшимся по телу. Интенсивность упражнений доставляла ей удовольствие, и даже йогические ритуалы и мантры, прежде не вызывавшие особого доверия, теперь казались важными и основательными. У нее был хороший сон, и когда наконец поступило приглашение Уолтера на фольклорный концерт, она сумела не разволноваться. Инхой сказала себе: он хочет сгладить возникшую неловкость и подтвердить дружескую, но чисто деловую суть наших отношений. Правда, еще мелькнула мысль о его желании покаяться за учиненный в Пекине бестактный допрос, чтобы достичь большей близости между ними. На последнее рассчитывать не приходилось, но крохотная вероятность этого все же существовала, и выковырнуть мысль о том никак не удавалось.

Кафе «État d’âme»[97], тесное помещение на первом этаже бывшего склада, располагалось неподалеку от художественных галерей и колонии живописцев, обитавших в районе Хункоу на берегу Сучжоу Крик. Зал был полон молодыми мужчинами и женщинами, которые выглядели перепутавшими век хиппи. В яркой стремительности шанхайских улиц они бы смотрелись аномалией, но сейчас Инхой в своей элегантной повседневной одежде – черный брючный костюм, туфли на высоком каблуке – чувствовала себя тут чужеродным элементом. Она поддерживала вежливую беседу с Уолтером и хозяином кафе, длинноволосым молодым мужчиной в маленьких круглых очках. Инхой уже хорошо освоила профессиональную манеру общения с верным балансом радушия и отстраненности.

Молодой певец исполнял простые композиции о любви, аккомпанируя себе на гитаре или синтезаторе. Он не был выдающимся музыкантом, но прекрасный голос его мгновенно завораживал и уже не отпускал, всякая идеально взятая нота истекала легко и естественно, будто птичье пение. Медленные тихие мелодии тревожили, тексты повествовали о простодушии и чистоте радостной юности, ныне бесследно сгинувшей. Казалось, певец хочет поделиться своей болью, намеренно раня слушателя печалью и горем. Инхой узнала эту опустошенность во взгляде, и у нее перехватило горло, как случилось в Пекине. Она сделала несколько глубоких вдохов по системе йоги, сумев овладеть собой.

– Сколько ему лет? – шепотом спросила Инхой владельца кафе.

– Я думаю, мы ровесники, значит, двадцать пять – двадцать шесть. Когда-то он был поп-звездой.

Парень выглядел лет на четырнадцать, но печаль его казалась вековой.

– Надо заполучить его на мой благотворительный концерт, – сказал Уолтер. – Парень соберет уйму народа.

После концерта он настоял на том, чтобы самому отвезти Инхой, собравшуюся взять такси. Она решила не спорить и тем самым показать, что между ними нет никакой неловкости, их отношения восстановлены в прежних рамках.

– Только сперва надо заехать в спа-салон, – сказала Инхой, вспомнив, что оставила в кабинете стопку резюме кандидаток на должность управляющей.

Очень хорошо, подумала она, закончить вечер на деловой ноте и развеять всякие сомнения, если они имеются, в том, что мысли ее заняты работой и в планах еще потрудиться дома. Пусть не думает, что она рассчитывает на поздние посиделки в баре. Никто не нуждается в его компании на всю ночь. Ей не одиноко.

По тихим улицам доехали спокойно.

– Очень стильно, – сказал Уолтер, разглядывая деревянную маркизу над входом в салон.

– Я купила ее на рынке Чатучак в Бангкоке. Доставка обошлась в целое состояние.

– Оно того стоило. Мне пойти с вами?

– Нет, не беспокойтесь. Я буквально на секунду, только кое-что заберу.

Салон был темен, лишь полоска света под дверью служебного помещения. Но и она тотчас погасла. Входная дверь оказалась незапертой. В холле Инхой едва не столкнулась с бывшей управляющей.

– Фиби? Что ты здесь делаешь?

Та помотала головой:

– Ничего.

– Девушки сказали, ты ушла совсем. В таком случае надо было сдать ключ. Ты понимаешь, что не имеешь права тут находиться?

– Я кое-что здесь оставила. И пришла забрать.

– Если ты что-нибудь украла, я не замедлю обратиться в полицию. У меня есть все твои данные.

Фиби пожала плечами: