Таш Оу – Пятизвездочный миллиардер (страница 64)
– А как ваши родители отнеслись к деловым инициативам сына? – Инхой очень постаралась, чтоб голос не выдал ее состояния.
– Они умерли, прежде чем я чего-то добился, – буднично сказал Уолтер. – Матери я лишился еще ребенком, отец скончался, когда мне было почти девятнадцать.
– Сочувствую.
Уолтер смотрел ей в глаза, пока Инхой, смутившись, не отвела взгляд.
– Не стоит. У всех жизнь складывается по-разному, верно?
Инхой предложила, чтобы вместо десерта они выпили еще по бокалу шампанского, – вечер пока не закончился, надо было как-то взбодриться. Потом они прогулялись, по периметру обойдя громаду площади Тяньаньмэнь и бесцельно двигаясь ко рву с водой перед Запретным городом. Здешний воздух был гораздо суше, чем в Шанхае, Инхой чувствовала, как зудит ее кожа. Под ногами хрустела песчаная пыль, налетавшие порывы ветра даже сейчас, ночью, были полны теплого дыхания. Веселый настрой, охвативший их за ужином, скукожился, они как будто вновь наводили мосты через возникшую пустоту.
Когда проходили вдоль рва с тихой водой под сенью плакучих ив, Инхой прижалась к своему спутнику, надеясь этим помочь ему взять ее под руку; она понимала, что это жест отчаяния, попытка физическим контактом перекрыть ширящуюся эмоциональную пропасть, и все-таки рассчитывала на удачу. Темная вода казалась абсолютно неподвижной, лишь пыль и клочья пены мерцали на ее поверхности. Хоть близилась полночь, старики, безучастные, словно изваяния, сидели с удочками у водной кромки. Маленькие компании играли в
Рука его коснулась ее руки, он замедлил шаг, словно собираясь что-то сказать. Потом они сели на маленькую каменную скамью. Уолтер посмотрел в глаза Инхой. Сейчас поцелует, подумала она, но вместо этого услышала:
– Правда ли, что вашего отца убили?
Вопрос был прям и настойчив, он как будто завис в воздухе, не желая двинуться с места, покуда не придет ответ.
– Видимо, такое не утаить навеки.
– Да, кто-то мне рассказал. – Уолтер говорил спокойно, даже чересчур спокойно, словно только и ждал возможности затронуть сию тему. – Был скандал. Я его помню, о нем писали все газеты. Публиковали фотографии, ваши и вашей матери. Просто я не сразу связал эту историю с вами.
– Да, речь о моем отце. На фото мы. – Инхой оцепенела, изготовившись отвечать одними междометиями, пока не сменится предмет разговора. – Мне противно, когда это называют скандалом, словно отец был в чем-то замешан.
Уолтер хмыкнул, ожидая продолжения.
С каждой секундой груз его желания получить ответ давил все сильнее, и оцепенелость Инхой сменилась стыдом. Но чего ей стыдиться? Она не сделала ничего дурного. И все равно не могла стряхнуть крепнущее чувство униженности.
– Наверное, теперь вы не захотите иметь дело со мной. Видимо, оттого и мешкали с последним шагом, допуская какую-нибудь червоточину во мне. Не переживайте, вы не первый, кто так поступит. Смешно, до чего народ не любит неприятности, даже самые давние. Стоит попасть в беду, как все тебя чураются, хоть ты не совершил ничего плохого. Это, вероятно, азиатская черта. Позор, потеря лица и прочая мура. Кто-нибудь изгадит твою жизнь, но стыд почему-то достается тебе.
Уолтер обнял ее за плечи и тотчас убрал руку.
– С нашим делом все в порядке, не беспокойтесь. Мне интересно узнать ваше прошлое, только и всего.
От этого внезапного прикосновения, позволившего на миг ощутить тяжесть его руки и уловить чуть кисловатый запах изо рта, у Инхой участилось дыхание и все подходящие случаю легкие остроумные реплики застряли в горле. Она прикрыла глаза, и перед ее внутренним взором возник Шанхай. Инхой представила, как после долгого трудового дня усталая, но довольная едет домой по Чжуншань Лу вдоль набережной Бунд и пересекает реку Сучжоу Крик. Огни небоскребов Пудуна уже погашены, но взрыхленная ветерком вода шлет отсветы фонарей. Летом Инхой ездила с опущенными стеклами, и ласковый, ободряющий воздушный поток, залетавший в машину, нашептывал о тропиках. Ужасно потянуло обратно в Шанхай, в свою уютную рутину, хватит с нее этой засушливой северной столицы.
– Я просто хочу, чтобы вам было хорошо со мной, – сказал Уолтер. – Вы же мне доверяете, правда?
Инхой кивнула, позволив себе привалиться к нему. Они так и сидели в этой неловкой позе, когда локти и плечи мешали телам сплотиться, несмотря на все усилия Инхой.
– Что же тогда произошло? – нарушил молчание Уолтер. – Можете не говорить, если не хотите.
Что произошло. На мгновенье Инхой задумалась. Это было так давно – может, она все забыла? Прошло столько времени, она уехала так далеко и так сильно изменилась, просто неузнаваемо. Наверное, она уже не помнит, что тогда произошло. Но нет, вся картинка по-прежнему тут и бесконечно крутится в глубине сознания, точно закольцованный ролик надоедливой видеорекламы, засевшей в голове и не желающей уйти. Сейчас Инхой поняла, что память об этом сопровождала ее каждую секунду всякого дня и всякой ночи и лишь пряталась в тень от яркого света деловых забот, но в любой момент была готова объявиться.
Разумеется, Инхой помнила, что тогда произошло. Конечно, она помнила, как тем воскресным вечером приехала к родителям после дневных трудов по наведению порядка в своем кафе и проверки его запасов. По воскресеньям посетителей всегда было немного, но тот день выдался особенно тихим, поскольку все друзья, следившие за судебным процессом, уже начали отдаляться, словно боясь подцепить заразу подозрения, нависшего над ее семьей. Инхой повздорила с Дунканом – в последнее время у них частенько возникали распри, много серьезнее обычных стычек. Для них, обоих с характером, яростные споры были способом выразить свою любовь и выказать преданность друг другу.
В тот раз они сцепились не из-за Милоша или обманчивости свободной демократии (подобного рода дебаты остались в далеком прошлом), но из-за чего-то гораздо более мещанского. В то время Инхой считала это пустяком, однако не могла ничего с собой поделать, ибо мелочь эта казалась очень важной. Месяц назад в своей индийской поездке они с Дунканом обручились – в Удайпуре купили кольца и обменялись ими на берегу озера Пичола. Отпраздновав событие, они провели незабываемую ночь в отеле «Озерный дворец», расположенном на острове посреди многолюдного города и одарившем прекрасным чувством, что в своей совместной жизни они всегда сумеют отъединиться от толпы. Но Дункан скрыл факт помолвки и даже шутил с приятелями: «Что-то я не обращаю внимания на других девушек, никак меня уже охомутали?» Инхой не могла сказать при всех: «Да, ты обручен». Однажды Дункан высказался перед братом и друзьями: «Институт брака позорен. Он загоняет в бездумную и покорную ячейку общества. Это не для меня». Инхой посмеялась, сделав вид, что это очередная его шутка. Но потом, когда они остались вдвоем, спросила, что он имел в виду. И получила ответ:
– Не задавай дурацких вопросов.
– В смысле?
– В смысле, не будь чертовой занудой. Супружество, супружество, супружество – ни о чем другом ты не говоришь и сама уже превращаешься в ненавистную тебе скучную клушу.
Дальше хуже. Она обвинила его в безответственности и в том, что он стыдится своей невесты, а Дункан взбесил ее, назвав протофеминисткой. Он ушел, оставив Инхой в кладовке, где она сверяла упаковки стручковой фасоли с накладной. Инхой прислушалась, не стукнет ли входная дверь, возвещая, что он вернулся, но различила только урчание холодильных витрин.
В доме родителей она почти обрадовалась ожидавшей ее рутине – несвязный разговор за столом, когда мать жалуется на дороговизну продуктов и нехватку времени приготовить полноценный ужин, а отец согласно кивает, точно механическая кукла. Порой он говорил о себе в прошедшем времени, словно с отставкой жизнь его кончилась.
Мать разливала по тарелкам суп из стеблей лотоса («Нынче продают худосочные стебли, а раньше они были толстые и стоили дешево, помните?»), когда позвонили в дверь. Залаяла соседская собака – монотонные, лишенные интереса гав-гав-гав, никого не пугавшие, точно такой же лай по утрам встречал почтальона, приезжавшего на мопеде. Немецкая овчарка, избалованная и разжиревшая, днем стрескала вареную курицу с зеленой фасолью и лаяла просто так, ни о чем не предупреждая. После второго звонка она еще раз-другой гавкнула и заткнулась. Инхой была вся в своих мыслях, за долгие годы она привыкла, что отца вызывают на поздние совещания по государственным вопросам или кто-нибудь к нему приходит, чтобы за стаканом обсудить недельные события. В тот момент она думала: а если разорвать помолвку с Дунканом? Или расстаться с ним вообще? Вот уж он удивится.
– Кто бы это так поздно? – Мать взглянула на мужа, окуная половник в суп.